ждены садиться где попало, — опять отвечай командир полка!
Куликов приказал временно прекратить полеты.
Отогревшись в палатке, мы с Виктором Емельяновым пошли к моему самолету. Достали из гаргрота (отсек за кабиной штурмана) гитару и балалайку.
— Страданём? — беря в руки балалайку, предложил Виктор.
— Страданём, согласился я.
Попробовали взять знакомые аккорды «страдания».
— Не клеится что-то у вас, звук не тот на морозе, — сказал вынырнувший из темноты Коновалов.
Вскоре озябли руки. Инструменты отдали Коновалову, а сами пошли на КП. Два часа ждали погоды. Внезапно подул сильный западный ветер. Ноздрачева, Голованова и Устиненко, как более опытных летчиков, послали на задание. Минут через сорок они вернулись. Обледенение кончилось. Туман разогнало.
Снова весь полк в воздухе. За эту ночь мы сделали по шесть — восемь вылетов. А на рассвете, забрав с собой штурманов и техников, улетели на основной аэродром. Как говорится, уноси бог ноги! Если через час не улетим, немцы могут накрыть артиллерийским огнем.
Дома в столовой разговорились. На этот раз разговор вертелся вокруг новой темы: «Работа с аэродрома подскока». Всем понравилось это дело. Говорили долго, но боевая ночь сказывалась — едва доплелись до постелей, взяли газеты и… уснули.
Вечером опять прилетели в Ожедово и снова бомбили врага западнее реки Полисть.
За ночь делали по 12–15 вылетов. Уничтожали автомашины, артиллерийские и минометные батареи, пулеметные точки, склады боеприпасов и другие цели. Полк сбрасывал за ночь в общей сложности 30–40 тонн бомб.
В одном из вылетов с нами приключился курьезный случай.
В середине ночи на высоте около 1000 метров резко усилился ветер, дувший с запада. Сила встречного ветра была почти равна скорости самолета.
Я старался добраться до цели, но не мог. Впереди виднелся лес, походивший сверху своими очертаниями на авиационную бомбу, в конце которой горели костры. Видимо, фашисты грелись. Близок локоть, да не укусишь.
«Не долететь до них», — подумал я. Решили возвращаться.
Неожиданно послышались перебои в работе мотора. Перевел самолет в планирование и пошел к земле. Сбрасывать бомбы уже нельзя: под самолетом свои. Стал планировать в сторону аэродрома. Но до аэродрома не дотянул: «сдал» двигатель. Пришлось садиться. Посадка на неизвестную площадку, ночью, рядом с линией фронта, с бомбами! Такого у меня еще не бывало. Но рассуждать и обдумывать было некогда — земля стремительно приближалась. И вот лыжи самолета коснулись снега, и после небольшого пробега машина остановилась вблизи сарая.
— Сели! — радостно крикнул Андрей Рубан, мой штурман в этом полете.
— Да, — облегченно выдохнул я и вытер со лба пот (и это при морозе в тридцать пять градусов!).
— Давай снимать бомбы! — предложил Андрей.
Но как это сделать? Взрыватели ввернуты, поставлены на предохранители!
Долго мы стояли около бомб, рассматривая их со всех сторон. Малейшая неосторожность — и произойдет взрыв, который конечно разнесет в куски и самолет и нас.
Рубан после долгого раздумья осторожно отсоединил ветрянку от предохранителя, а затем попробовал вывернуть взрыватель. Но тот не поддавался. Ключа у нас не было. Ухватились за взрыватель вдвоем. Ладони прилипали к холодному металлу.
В конце концов взрыватель повернулся на пол-оборота, потом пошел легче. Выкрутив взрыватель из первой бомбы и подняв его над собой, Андрей отнес его подальше от самолета.
После этого, царапая себе руки, выкрутили второй. Андрей также отнес его и осторожно положил на снег.
— Теперь — в безопасности!
Андрей залез в кабину, дернул за сбрасыватели, и две бомбы упали в сугроб под крыльями самолета. Затем вместе покопались в моторе, но неисправность не нашли. Решили запустить. Мотор легко завелся. Вот бывает же такое! Отрулили от бомб. Пошли на взлет. Машина оторвалась и, набрав высоту, как будто сама подалась домой. Вот и аэродром.
Посадив самолет, я вылез из кабины. Андрей что-то спросил, но, видя, что я не отвечаю, махнул рукой и двинулся на командный пункт. Стоя у крыла, я раздумывал, что же могло случиться с мотором?
Коновалов смотрел на меня во все глаза, а потом так же, как и Рубан, махнул рукой и стал готовить самолет к новому вылету. Я подозвал его:
— Слушай, а ведь мотор опять сдал, садились на вынужденную с бомбами…
Не может быть! — выдохнул Коновалов. — Два раза проверял.
Подошедший техник Виктор Манеров вместе с Коноваловым стал проверять двигатель.
Не знаю, долго ли я размышлял, но вернулся Андрей и тронул меня за плечо:
— Лететь надо!
Лететь? Но ведь не выяснена неисправность… Всеми приказами и наставлениями категорически запрещено вылетать на такой машине.
— Что ж, давай опробуем мотор на всех режимах и полетим, — предложил я. Но подошедший старший техник эскадрильи Степан Архипович Садовой запретил вылет до выяснения всех обстоятельств. И снова в бензобаке оказалась вода. Откуда только она берется?..
Герой Советского Союза А. Ф. Рубан (снимок 1959 г.)
В эту ночь мы Андреем сделали пятнадцать вылетов. Коммунист Андрей Рубан успел за свою недолгую жизнь пережить многое. После окончания гражданской войны он остался один. Был беспризорником. Затем попал в колонию имени Горького, которой руководил Антон Семенович Макаренко… Воспитанник этой колонии успешно закончил авиационное штурманское училище и теперь в боях доказывал, на что он способен.
Перед рассветом была дана команда перебазироваться на основной аэродром. Командир звена Василий Голованов, Виктор Емельянов и я решили лететь звеном. Бензином не дозаправлялись. Чуть только начал брезжить рассвет, один за другим поднялись три самолета. Я пристроился к ведущему слева, Виктор — справа.
В задней кабине у меня разместились Рубан и Коновалов. Пролетели железнодорожную станцию Пола. Земля неожиданно затянулась туманом. Это произошло так быстро, что мы, как говорится, и ахнуть не успели. Высота всего 150 метров, а земли не видно. Летим. Туман не рассеивается. Бензина почти нет!
Еще несколько минут, и я отвалил машину влево, а Емельянов — вправо. Голованов пошел прямо.
Горючее на исходе. Что делать? Вошел в туман и решил садиться.
А внизу? Что там? То ли лес, то ли деревня, а может быть, дорога, озеро? Ничего не видно.
Уменьшив скорость почти до посадочной, стали парашютировать. В молочной пелене не видно ни зги.
Проваливаемся словно в колодец. В этих случаях говорят: «Душа уходит в пятки». Но это было еще хуже. Мое состояние в те секунды напоминало состояние человека, за которым гонятся голодные волки по узкой извилистой тропинке в дремучем лесу. Спасаться жизнь заставляет, а что сделать, чтобы лоб не разбить — неизвестно. К счастью, через некоторое время самолет ударился о снег и почему-то покатился.
— Сели! — разом закричали штурман и техник.
— Это, наверное, седой Ильмень? — определил Андрей.
— Но на какой мы стороне? — тревожно спросил я.
Где же мы? И спросить не у кого. Решили ждать, пока рассеется туман. Неожиданно показались повозки с людьми.
Кто?
Рубан залег недалеко от самолета. Мы с Коноваловым запустили мотор. На ходу договорились:
— Если немцы — Андрей дает по ним очередь из автомата, мы подруливаем на скорости к нему, забираем и взлетаем.
Время будто остановилось. Когда подводы приблизились, Андрей громко крикнул:
— Стой! Кто идет?
Из передней повозки хриплый старческий голос ответил:
— Свои, сынок, свои, тутошние рыбаки. Пришодце рыбу ловить!
Андрей осторожно подошел к повозкам:
— Папаша, до берега далеко?
— Да тут рядом. Километра два — три, а там и Замленье.
— Замленье? — обрадовался Андрей.
— Да, да, сынок. Там летчики есть и самолеты стоят.
— Спасибо, папаша! сказал Андрей и подбежал к самолету.
— Замленье рядом. Почти дома.
— Летим в Замленье, может, дотянем, а там и заправимся! — предложил я.
— Давай, Коля, жми скорее! — согласился Андрей.
В слабом тумане сели в Замленье. К нашему удивлению, здесь же оказался Голованов с Емельяновым. Они тоже сели на озеро, а затем перелетели сюда.
В середине дня, когда от тумана не осталось и следа, возвратились в Сельцо.
Дома нас встретили так, будто мы вернулись с того света. Хотя никто из наших товарищей не терял надежды, что вернемся, командир и комиссар подумывали об организации поисков. Но все обошлось благополучно. Друзья радовались нашему возвращению. Расспрашивали в сотый раз, тормошили, не отпускали. Наконец удалось поесть. Немного отдохнули — и снова в Ожедово, снова за ночь полтора десятка вылетов. Вернувшись с последнего вылета, мы с Рубаном шли на КП с докладом. Навстречу нам попался взволнованный Ноздрачев.
— Знаете, братцы, что мне приказано? — не скрывая своей радости, заговорил он. — С рассветом вылетаю в распоряжение подполковника Конева на аэродром Александровна! Попутно отвезу туда Мишина. Он пригонит новую машину!
— Да зачем ты Коневу понадобился вдруг?
Ноздрачев многозначительно поднял вверх палец:
— Будем выполнять особое задание. Особое, понимать надо!
Мы с Андреем переглянулись.
Всем было известно, что Георгий Конев один из лучших летчиков-истребителей — инспектор по технике пилотирования военно-воздушных сил Северо-Западного фронта — летал на новейших скоростных машинах. И зачем ему со своим тихоходом Ноздрачев?
Самолет подготовили к полету. Начало светать. Ноздрачев пожал товарищам руки и залез в кабину. Мишин разместился во второй.
Провожало человек двадцать. Все, кто возвращались в это время с задания, узнав, куда летит Ноздрачев, спешили пожелать ему удачи: было приятно, что наш товарищ понадобился знаменитому летчику.
Помахав рукой, Ноздрачев пошел на взлет. На фоне зари мелькнули полоски крыльев его У-2.
Вдруг из-за облаков, с западной стороны аэродрома, вынырнула пара «мессершмиттов». Немцы прошли над аэродромом, поочередно в строю сделали по «бочке», еще раз прошлись, словно разыскивая кого-то, и круто развернулись в сторону взлетевшего У-2.