иями быта, политическими традициями и культовыми героями советской литературы. В наши дни сэнрю и кёка эпохи Эдо практически недоступны японскому читателю и «законсервированы» в сериях литературных памятников. Хотя достойной замены им в Новое время найдено не было, традиция сочинения юмористических миниатюр осталась, перекочевав на страницы комиксов и в кружки сэнрю при районных домах культуры. Однако вместе с пародийно-сатирическими жанрами из поэзии и прозы почти полностью исчезло питавшее их тонкое чувство интеллектуального юмора, которое так оживляло и разнообразило культуру Эдо.
Важным дополнением к высокой классике эпохи Эдо служит фольклор «веселых кварталов», и в первую очередь лирические песни-коута, сложенные жрицами продажной любви. Перелистав страницы новелл Ихара Сайкаку или «бытовых» драм Тикамацу Мондзаэмона, мы обнаружим любопытный факт: героини большинства этих признанных шедевров мировой литературы – гетерэ-юдзё, обитательницы «кварталов любви» Эдо, Киото или Осаки.
Институт гетер в Китае, Корее и Японии существовал с незапамятных времен. В Средние века каждый большой город мог похвалиться фешенебельными домами терпимости с «товаром» на любой вкус. В начале XVII в. правительство сёгуната, заботясь о нравственности подданных, повелело вынести «веселые кварталы» за границы городов. Так возникли мегаполисы «свободной любви» со своей обособленной жизнью – Ёсивара на окраине Эдо (в 1617 г.), Симабара близ Киото (в 1640 г.), Маруяма в Нагасаки и сходные кварталы в других городах.
Фольклор «веселых кварталов», плоть от плоти культуры укиё, вобрал в себя все достижения многовекового народного песенного и поэтического искусства. «Веселые кварталы» были не только обителью плотских удовольствий, но и прибежищем городской богемы, неофициальными центрами культуры своего времени. Профессиональные литераторы, часто посещавшие кварталы любви, записывали и обрабатывали сочинения неизвестных поэтесс. Художники, мастера гравюры укиё-э охотно делали иллюстрации к сборникам. Песни коута появлялись в новеллах и драмах, на листах гравюр, выходили уже в XVI в. отдельными изданиями. Они начали завоевывать популярность с публикации в 1600 г. книги «Рютацу коута» («Песенки Рютацу»), составленной, как это ни удивительно, монахом секты Нитирэн. В дальнейшем все произведения вольного городского фольклора стали именоваться в честь сборника Рютацу «песенками» – коута. Со временем к ним добавились сюжетные баллады, которые сливались с драматическими сказами дзёрури, составившими фольклорную основу многих пьес Тикамацу и его современников. В период Токугава было опубликовано много сборников коута: «Собрание песенок нашего мира» (1688–1703), «Сосновые иглы» (1703), «Песни птиц и сверчков, записанные в горной хижине» (1771), «Старинные „песенки-оленята“ из Ёсивары» (1819). Составители, боявшиеся обнаружить свою причастность к низменному жанру, лирике «цветов», сохраняли инкогнито.
Поэзия «веселых кварталов», подобно фривольной прозе и эротической гравюре сюнга, существовала как открытая оппозиция ханжеству официальной морали. В песнях, грустных и смешных, подчас слегка скабрезных, проступают отчетливые черты народного искусства укиё с его ненасытной жаждой наслаждений и скорбным сознанием иллюзорности, непрочности бытия (мудзё):
Пусть в ином перерожденье
Буду я иной,
А сейчас любовь земная
Властна надо мной.
Что мне проку от учений,
Данных на века,
Если жизнь моя – росинка
В чашечке вьюнка!..
В отличие от гравюр-сюнга, культивировавших в основном обсценную тематику, песни-коута были по-своему чисты и целомудренны, являя собой скорее идеальную, чем материальную сторону жизни «веселых кварталов». Конечно, в них присутствует эротический компонент, но нет и намека на непристойность. Это подлинная лирическая поэзия, достигающая порой необычайно высокого накала исповедальности, что вполне объяснимо, если вспомнить, из какой пучины унижения и страдания звучат голоса юных дзёро. Духовным стержнем коута стал утонченный эротизм, воплощенный в понятии ирокэ («чувственность»). Именно чувственность в широком смысле слова, включающая в себя и легкий словесный флирт, и жар любовных объятий, и тоску разлуки, придает этим небольшим песням удивительный колорит, которого напрочь лишены классические жанры японской поэзии. Слово ута (песня) в понятии коута звучит так же, как и в наименовании классических жанров (танка, тёка, рэнга), но записывается иероглифом «песенка», а не «стихотворение в жанре классической песни».
Хотя в языке и образности коута ощущается кровная связь с литературной традицией, канон не довлеет над стихом. В сравнении с хайку и вака народная песня допускает относительную свободу в выборе тем, лексики, композиции – и, соответственно, мелодии. Объем варьируется от четверостишия до многих десятков строк, причем встречаются устойчивые поэтические формы в восемь, двенадцать и шестнадцать стихов. Нередко композиционная стройность песен достигается при помощи тропов, заимствованных из поэтики танка – ассоциативных образов энго, омонимических метафор какэкотоба, введений дзё, – хотя все эти приемы вкрапливаются в совершенно иной, приземленный контекст.
В первой половине XVIII в. из коута произросли новые направления фольклорной песни: баллады нанива-буси и «длинные песни» нагаута, границы между которыми были весьма зыбки. Те и другие дали обильную пищу для пьес театров Кабуки и Дзёрури.
Как и всякая песенная лирика, коута тяготеют к насыщенной мелодике стиха, музыкальности, напевности. Японский язык лишен рифмы, но авторы песен знали о ней из китайской поэзии. И не случайны стихи с одинаковыми глагольными окончаниями, не случайно вводятся лексические повторы и ткань текста пронизана певучими ассонансами. Не выходя за рамки традиционной силлабической просодии (чередования интонационных групп 7–5, 7–7, а также иногда 8–7 и 8–8 слогов), безвестные авторы порой создавали оригинальные поэтические конструкции.
Поскольку коута всегда исполнялись под аккомпанемент трехструнного сямисэна, важную роль играло согласование музыки и вокальной партии. Часто мелодия только задавалась сямисэном, затем вступал голос, а музыка сводилась к нескольким эффектным аккордам, после чего следовал долгий проигрыш-финал. Ко всем песням существовали ноты, записанные в условной японской системе нотной грамоты при помощи азбуки катакана.
Коута завоевывали поклонников не только среди завсегдатаев «веселых кварталов», актеров, бродячих певцов и комедиантов. Под музыку сямисэна звучали песни в замках феодалов и на храмовых праздниках, в деревенских хижинах и тесных переулках городов, а также в «чайных домах» кварталов продажной любви, которые были упразднены всего несколько десятилетий назад. Не забыты коута и в наши дни. Они издаются небольшими сборниками и в многотомных сериях литературного наследия, а некоторые становятся шлягерами, переживая второе рождение в популярном жанре эстрадной песни энка. Разумеется, традиционные коута остаются в репертуаре современных гейш и танцовщиц-майко знаменитого района Гион в Киото.
Высокая, идущая «поверх барьеров» лирика интеллектуалов и легкомысленные, порой сентиментальные песни-коута – две, казалось бы, несовместимые области поэзии, расположенные на противоположных полюсах. Что ж, представим себе два извечных начала, созидающие искусство изменчивого мира, как инь и ян, из взаимодействия которых рождается движение жизни.
Поэзия хайку
Мацуо Басё
«Хаги спать легли…»
Хаги спать легли —
не поднимут головы,
не кивнут в ответ…
«Так сияй же, луна…»
Так сияй же, луна!
Все мне кажется нынче ночью,
что живу я снова в столице…
«Иль от стаи отстав…»
Иль от стаи отстав,
друзей в облаках он оставил? —
Гуся клич прощальный…
«Под сливой в цвету…»
Под сливой в цвету
даже буйвол нынче, как видно,
запеть собрался…
«Ветер с Фудзи-горы…»
Ветер с Фудзи-горы
подхвачу на веер – доставлю
гостинец в Эдо!..
«Заглохший очаг…»
Заглохший очаг —
вдруг оттуда выходит с урчаньем
женушка кота…
«На голом суку…»
«Вешние ливни…»
Вешние ливни —
будто ноги у журавля
стали короче…
«Снег на Фудзи-горе…»
Снег на Фудзи-горе.
Жизнь в отшельничестве порою
навевает грезы…
«Потихоньку в ночи…»
Потихоньку в ночи
под луной жучок прогрызает
скорлупу каштана…
«Снежное утро…»
Снежное утро.
В одиночестве я глодаю
вяленую кету…
«Банан посадил…»
Банан посадил —
и теперь противны мне стали
листья мисканта…
«Плеск весел, шум волн…»
Что чувствую я в Фукагава[2]зимней ночью
Плеск весел, шум волн.
До нутра мороз пробирает —
слезы на глазах…
«В мире вишни цветут…»
В мире вишни цветут —
а сакэ мое с мутью белой,
рис с примесью черной…
«Этот ветер с полей…»
Этот ветер с полей —
плоть и душу мою он студит
хладом мертвых тел…
«Брошенное дитя…»
Брошенное дитя.
Каково на ветру осеннем —
слушать визг обезьян!..
«Запах орхидей…»
Запах орхидей —
крылья бабочки он осеняет
пыльцой душистой…
««Кап-кап-кап» роса…»
«Кап-кап-кап» роса.
Если бы ею же попытаться
бренный мир отмыть!..
«Изголовье из трав…»
Изголовье из трав.
Под холодным дождем среди ночи
скулит собака…
«Снежное утро…»
Снежное утро —
и на вьючных лошадей
взглянуть приятно…
«Вот она, весна…»
Вот она, весна!
Над горою безымянной
утренняя дымка…
«На огороде…»
На огороде
сидит воробей – созерцает
вишни в цветенье…
«Запад или восток…»
Запад или восток —
печаль повсюду едина.
Ветер осенний…
«Коли выпью вина…»
Коли выпью вина,
верно, спать и вовсе не лягу —
ночной снегопад…
«Облака цветов…»
«Рано вышла луна…»
Рано вышла луна,
хоть кроны еще не просохли —
все в каплях от дождя…
«Ясная луна…»
Ясная луна —
всю ночь напролет гуляю
около пруда…
««Путешественник»…»
«Путешественник» —
так меня и назовут.
Первый зимний дождь…
«До самой столицы…»
До самой столицы
лишь полнеба открыто взору —
грозовые тучи…
«Зимний денек…»
Зимний денек.
Тень моя на коне леденеет
рядом со мною…
«Холодна вода…»
Холодна вода!
У берега до рассвета
не спится чайкам…
«Ведь бредет и сейчас…»
«Поле под паром…»
Поле под паром —
пастушьей сумки ростки
выпалывают мужчины…
«Как много всего…»
Как много всего
она мне успела напомнить —
цветущая вишня!..
«Не знаю, увы…»
Не знаю, увы,
как зовется цветущее древо —
но что за аромат!..
«Притомившись в пути…»
Притомившись в пути,
бреду я к ночлегу и вижу —
глицинии цветы!..
«Вот я и узрел…»
Вот я и узрел
в цветке, распустившемся нынче,
светлый лик божества…
«Одиночества грусть…»
Одиночества грусть —
меж вишен в весеннем цветенье
возвышается дуб…
«Появился на свет…»
«Далеко-далеко…»
Далеко-далеко —
там, где из виду скрылась кукушка,
островок маячит…
«Осьминог в горшке…»
«Уж и лето прошло…»
Уж и лето прошло —
а она все еще одинока —
случайная травинка…
«В здешних краях…»
В здешних краях
все вокруг, что открылось взору,
чисто и светло…
«Мост подвесной…»
«Воспоминания…»
«Уходящая осень…»
Уходящая осень —
натяну поплотнее в постели
соломенное одеяло…
«Дождик весенний…»
Дождик весенний.
Ощетинилась жесткой полынью
тропинка меж трав…
«Уходит весна…»
Уходит весна —
плачут птицы, у рыб навернулись
слезы на глаза…
«Словно вешка вдали…»
Словно вешка вдали
человек, навьюченный сеном, —
летние луга…
«Горы и палисад…»
«Даже дятел – и тот…»
Даже дятел – и тот
на лачугу мою не польстился.
Летняя роща…
«Едкий дух от камней…»
Едкий дух от камней,
порыжели летние травы,
роса нагрелась…
«В этом дальнем краю…»
«Летние травы…»
«Приютом своим…»
Приютом своим
я избрал сегодня прохладу —
тихо нежусь в дреме…
«Тишина вокруг…»
Тишина вокруг,
только звоном пронизаны камни —
поют цикады…
«О прохлада…»
«Вдруг распались вдали…»
Вдруг распались вдали
заоблачные вершины —
луна над горами…
«Солнце жаром палит…»
Солнце жаром палит,
как и прежде, – но уж налетает
осенний ветер…
«Бурное море…»
«Чистый-чистый звук…»
«Вьется стрекоза…»
Вьется стрекоза —
не поймать ее, как ни бейся,
в траве луговой…
«Первый зимний дождь…»
Первый зимний дождь —
хорошо б и обезьянке
плащик из соломы!..
«Отовсюду летят…»
«Цветет мандарин…»
Цветет мандарин.
Долетает откуда-то с луга
песня кукушки…
«Не напомнит ничто…»
Не напомнит ничто
об их неизбежной кончине —
перезвон цикад…
«В лачуге моей…»
В лачуге моей
я одно достоинство вижу —
комары здесь малы…
«Ветер с реки…»
Ветер с реки
обдает вечерней прохладой
деревце хурмы…
«Не успев зачерпнуть…»
Не успев зачерпнуть,
холодок на зубах предвкушаю —
родник в кринице…
«Плохо вышел вьюнок…»
Плохо вышел вьюнок
на моем неумелом рисунке —
жаль его, право!..
«Полнолуние…»
Полнолуние —
меж собравшихся им любоваться
лиц красивых нет…
«Взгляни же с портрета…»
Взгляни же с портрета!
Мне тоже не радостно, друг.
Сумрак осенний…
«Вешняя ночь…»
Вешняя ночь —
заря чуть заметно брезжит
над цветами вишен…
«Долго-долго струит…»
Долго-долго струит
сиянье над вишней цветущей
луна в эту ночь…
«Песня кукушки…»
Песня кукушки.
Сквозь просвет в бамбуковой чаще
льется лунный свет…
«Летняя ночь…»
Летняя ночь.
В лунных бликах вдаль улетает
эхо моих шагов…
«Бамбука ростки…»
Бамбука ростки —
сколько в детстве их для забавы
рисовать довелось!..
«Вымолвлю слово…»
Вымолвлю слово —
и студит губы мои
осенний ветер…
«Друг, что риса принес…»
Друг, что риса принес,
сегодня будет со мною
луной любоваться…
«Дверь из соломы…»
Дверь из соломы.
Солнце садится и меркнет.
Вино из хризантем…
«Одиночества грусть…»
«Приутихли к утру…»
Приутихли к утру
любовные игрища кошек —
над ложем тускнеет луна…
«Вот уже и весна…»
Вот уже и весна
пейзаж на свой лад подправляет —
луна и слива…
«Цветы на вьюнке…»
Цветы на вьюнке!
Высунулся из окошка,
перепив вина…
«Закатилась луна…»
Закатилась луна,
но мерцающий отблеск остался
в уголке стола…
«Цветущий вьюнок…»
Цветущий вьюнок —
вот и он ведь тоже не хочет
стать моим другом…
«Заживо смерзлись…»
Заживо смерзлись
в бесформенный плотный комок —
бедные трепанги!..
«Угли в очаге…»
Угли в очаге —
на стене силуэт знакомый
сидящего гостя…
«Сборщицы чая…»
Сборщицы чая —
слышат ли и они сейчас
кукушку из рощи?..
«В рассветной росе…»
В рассветной росе
на бахче чумазые тыквы —
прохладная грязь…
«Поет соловей…»
Поет соловей
меж ростков молодого бамбука —
оплакивает старость…
«Вешние дожди…»
Вешние дожди —
шелковичным червям не сладко
на тутовых грядках…
«Близится осень…»
Близится осень.
Единенье сердец в каморке
на четыре татами…
«К прохладной стене…»
К прохладной стене
прижимаю босые подошвы —
полуденный сон…
«Что они там едят?..»
Что они там едят? —
Под сенью ивы осенней
маленький домик…
«Полнолуние…»
Полнолуние —
туман у подножья горы,
дымка над полями…
«Студеный ветер…»
Студеный ветер
задувает под стрехи домов —
кончается осень…
«Дорожная даль…»
Дорожная даль —
никого нет со мною рядом.
Сумрак осенний…
«Занемог в пути…»
Занемог в пути —
мечты мои кружатся, вьются
над оголенным лугом…
«И невзрачной вороне…»
И невзрачной вороне
это снежное утро к лицу —
ишь как похорошела!..
«Просыпаюсь ночью…»
Просыпаюсь ночью.
С треском лопнул кувшин на столе —
вода замерзла…
«Зимнее поле…»
Зимнее поле —
одноцветный, поблекший мир,
завыванье ветра…
«Где-то за очагом…»
Где-то за очагом
поет так самозабвенно
знакомый сверчок…
«За весь долгий день…»
За весь долгий день
еще не нащебетался —
ах, жаворонок!..
«Мышата пищат…»
Мышата пищат —
отвечают, должно быть, из норки
воробушкам в гнезде…
«Бабочка, не спи…»
Бабочка, не спи!
Ну, проснись же поскорее —
давай с тобой дружить!
«Ветер подует…»
Ветер подует —
и на новую ветку вспорхнет
бабочка на иве…
«Поле сурепки…»
Поле сурепки —
с умным видом снуют воробьи,
любуясь цветами…
«Под вишней сижу…»
Под вишней сижу.
Всюду – в супе и в рыбном салате
лепестки цветов…
«Тихо лошадь трусит…»
Тихо лошадь трусит.
Будто вижу себя на картине
средь летних полей…
«Прохладу листвы…»
«Крабик песчаный…»
Крабик песчаный
карабкается по ноге —
как вода прозрачна!..
«Дикие утки…»
Дикие утки, —
должно быть, лапкам тепло
в пуховых чулочках!..
«Сорвался с травинки…»
Сорвался с травинки
и в испуге прочь улетел
светлячок зеленый…
«Неужели она…»
Неужели она
вся как есть превратилась в песню? —
Скорлупка цикады…
«Молодая листва…»
Молодая листва —
как ярко блестит под солнцем
пышная зелень!..
«Рассвет настает…»
Рассвет настает —
отзвук колокола окутан
пеленой тумана…
«Ночью холодной…»
Ночью холодной
мне лохмотья одолжит свои
пугало в поле…
«Подал голос журавль…»
Подал голос журавль —
и от крика вот-вот разорвутся
листья банана…
«О стрекоза…»
О стрекоза!
С каким же трудом на былинке
ты примостилась…
«Деревенька в горах…»
Деревенька в горах —
непременно у каждого дома
дерево хурмы…
«Задремал в седле…»
Задремал в седле —
сквозь сон вдали брезжит месяц,
вьется дым очагов…
«Этот старый пруд…»
Этот старый пруд!
Ныряет в воду лягушка —
одинокий всплеск…
«Море во тьме…»
Море во тьме —
долетает белесым мерцаньем
перекличка уток…
У каждой вещи свое предназначение
Слепень на цветке —
подожди, не ешь его,
дружок-воробей!..
«Колосок ячменя…»
Колосок ячменя
сожму, опоры взыскуя, —
пришла разлука…
«Занедуживший гусь…»
Занедуживший гусь
опустился на сжатое поле —
холодный ночлег в пути…
«Отчего в эту осень…»
Отчего в эту осень
так годы дают себя знать?
Птицы под облаками…