За стеной он въехал на дозорный путь, шедший вокруг вала, и почти тотчас же стал взбираться по одной из узких, темных и крутых улиц, которые извивались по городу и могли дать довольно верное понятие о том, в каком презрении держало начальство Лектура свои пути сообщения: ни одного фонаря, а рытвины на каждом шагу. Почти в конце этой крутой улицы, граф Гедеон въехал под глубокий свод, проделанный в толстой серой стене, настолько широкий и высокий, что под ним легко было проехать человеку верхом. Тут он сошел с коня.
Если на улице все было темно и молчаливо, то на широком дворе, куда он въехал, все было светло и шумно. Широкие полосы света падали от окон, а за стеклами, в свинцовых переплетах, раздавался смех с веселыми песнями и звоном стаканов.
Граф де Монтестрюк взял кожаные мешки, которые все три всадника держали перед собой в руках, и стал подниматься по винтовой лестнице с остроконечными окнами, пристроенной к одному из фасадов на внутренней стене здания. Видно было, как его ловкая и сильная фигура проходила перед этими освещенными окнами, и он легко всходил по каменным ступеням, как будто ничего и не нес на плечах.
Франц проворно отвел лошадей в сарай, тянувшийся вдоль одной из четырех сторон двора, и щедрой рукой насыпал в колоду овса из стоявшей рядом бочки. Он рад был дать коням эту заслуженную порцию, разнуздавши их и отпустив подпруги, чтоб они могли хорошенько отдохнуть. Джузеппе внимательно смотрел за своим господином, уже поднявшимся на первый этаж. В ту минуту, как он заносил ногу на последнюю ступеньку, он поскользнулся, и один из мешков упал на камни, издавши металлический звук.
– Скверная примета! – проворчал Джузеппе, покачав головой. Но граф уже оправился и вошел в большую комнату, где его встретили радостными криками.
– Наконец-то! вот и он!.. Граф де Монтестрюк!.. за здоровье графа!
Тридцать стаканов наполнились до края и разом осушились.
Граф выпил и свой стакан и вылил на паркет последнюю каплю красного вина.
– Чорт возьми! хоть ты приехал и поздно, но за то не с пустыми руками! – сказал один из пирующих, погладив рукой туго набитые мешки.
Граф засмеялся, положил их один за другим на стол, который затрещал под ними, и сказал:
– Тут шесть тысяч пистолей, разделенных на шесть ровных частей. Я поклялся, что или удесятерю их, или ни одного не привезу назад, и сдержу слово!
– Славная партия! – сказал один игрок, устремив горящие как уголь глаза на мешки с золотом.
Джузеппе уселся на соломе, рядом со своим товарищем; но прежде чем закрыть глаза, он еще раз посмотрел на красные окна, сверкавшие прямо перед ним. Сова пролетела мимо стекол и задела их крылом. Опять итальянец покачал головой.
– А сегодня еще, пятница! сказал он…
Он приладился получше на соломенном изголовье и, завернувшись в плащ, заснул, положив руку на рукоятку своего кинжала. Франц уже положил между собой и им пистолеты, как человек, который любит предосторожность.
Общество, к которому присоединился граф Гедеон, состояло из двадцати самых отчаянных игроков Арманьяка и из дюжины молоденьких и хорошеньких женщин, которые отлично наживались от обломков наследственных состояний. Они смеялись, показывая свои белые зубки. Одна из самых прелестных, блондинка, с черными глазами, подбежала к столу и, срывая с него скатерть, крикнула серебристым голоском.
– Битва начинается!
И, вынув из кармана колоду карт, она бросила её на блестящий полированный стол.
Другая, с ротиком похожим на гранатовый цветок и с мантильей на плечах, положила рядом с картами кожаный стаканчик, из которого высыпались шесть белых игральных костей.
– А вот вам, господа, для перемены удовольствия, – сказала она, стреляя глазками во все стороны.
Все общество, проходимцы и дворяне, некоторые совсем еще молодые, а другие уж с сединой, уселось вокруг стола. Когда к ним подходил граф Гедеон, одна из красавиц повисла у него на руке и сказала заискивающим голосом:
– Если вы выиграете, а счастье всегда в ладу с доброй славой, вы уделите мне из выигрыша на атласное платье? Ваша милость не останется в убытке.
Другая, еще более развязная, омочила свои розовые губки в стакане и, подавая его графу, сказала ему на ухо:
– Выпейте это вино, которое искрится, как любовь в моих глазах; это принесет вам счастье, а если вы через меня выиграете, то ведь будет же мне жемчужное ожерелье с рубинами? Жемчуг за мои зубы, а рубины – за мои губки.
Все прочие дамы тоже вертелись около него, и каждая, в свою очередь, также что-нибудь у него выпрашивала; а он обещал все, чего они хотели. Присев к игрокам, он одной рукой оперся на стол, а другою открыл один из мешков, положил горсть золота на карту и вскричал:
– Сто пистолей для начала на пиковую даму!.. Пиковая дама брюнетка, как и ты, моя милая, и если она выйдет, то и на твою долю достанется!
Граф стал метать карты; дама пик проиграла.
– Червонная дама блондинка, как ты, моя прелесть, сказал он весело, обратившись к другой соседке: двести пистолей на ламу червей, и если она выиграет, я высыплю их тебе в ручку.
Опять стали метать карты, и червонная дама тоже не выиграла…
– Не отставай! – сказала брюнетка.
– Продолжай! – сказала блондинка.
Игра пошла живо и скоро. Когда граф де Монтестрюк выигрывал, хорошенькие розовые пальчики протягивались к кучке золота, которую он подвигал к себе, и брали себе, сколько хотели. Когда он проигрывал, ножка дам сердито стучала по полу.
Через час из первого мешка не осталось ничего. Граф бросил его далеко за себя.
– Продолжай! – сказала блондинка.
– Не отставай! – сказала брюнетка.
Но графа Гедеона и не нужно было подзадоривать. В жилах у него был огонь, а в глазах сверкало золото.
– На четыре удара весь мешок, – крикнул он: – и по пятисот пистолей удар! Но теперь – в кости.
Он схватил дрожащей рукой один из стаканов и тряхнул им. Молодой человек большего роста с рыжими усами и ястребиными глазами взял другой стакан и тоже тряхнул.
– Согласен на пятьсот пистолей, – сказал он; – если я и проиграю, то отдам вам назад только то, что у вас же выиграл.
Кости упали на стол. Все головы наклонились вперед, дамы приподнялись на носки, чтоб лучше видеть.
– Четырнадцать! – крикнул граф Гедеон.
– Пятнадцать! – отвечал человек с рыжими усами.
В четыре удара граф проиграл второй мешок. Он бросил его на другой конец залы.
– У меня есть еще третий, – воскликнул он и, развязав его, высыпал золото перед собой.
– Последний-то и есть самый лучший! – сказала красавица с черными волосами.
– На два удара последний! – сказала блондинка. Граф сунул руки в кучку и разделил ее пополам.
– Кому угодно? – спросил он.
– Мне! – сказал капитан с рубцом на лице… – Тысяча пистолей! да этого не заработаешь и в двадцать лет на войне.
– Так марш вперед! – крикнул граф Гедеон и подвинул вперед одну из кучек.
Настало мертвое молчание. Кости покатились между двумя игроками. Две женщины, поместившиеся с обеих боков у графа Гедеона, опершись рукою на его плечо, смотрели через его голову.
– Семь! – сказал он глухим голосом, сосчитав очки.
– Посмотрим! кто знает? – сказала брюнетка.
Капитан в свою очередь бросил кости.
– Семь! – крикнул он.
– Счастье возвращается! – сказала блондинка. – Поскорей бросай, чтоб оно не простыло.
Граф бросил.
– Шестнадцать! – крикнул он весело.
– Семнадцать! – отвечал капитан.
Граф де Монтестрюк немного побледнел: первая кучка уже исчезла, но он тотчас же оправился и, подвигая вперед другую, сказал:
– Теперь идет арьергард!
Это был его последний батальон; у всех захватило дыханье. Оба противника стояли друг против друга; разом опрокинули они свои стаканы, и разом их сняли…
У графа было девять; у капитана десять.
– Я проиграл, – сказал граф.
Он взял мешок за угол, встряхнул его и бросил на пол. Потом поклонился всей компании, не снимая шляпы, и твердым шагом вышел из комнаты.
IIНочное свидание
Если бы граф Гедеон, уезжая из Монтестрюка, вместо того чтоб ехать в Лектур, поехал по дороге, которая огибала замок, он бы заметил, что свет от месяца, как уверял Франц, на стекле в комнате графини, не исчезал и даже не слабел, когда месяц скрывался за тучей. Этот огонь дрожал на окне башни, стена которой была выведена на отвесной скале; внизу этой башни не заметно было никакого отверстия. В этой стороне замка, слывшей неприступною, никто даже и не подумал вырыть ров.
В то время как граф пускал своего коня в галоп по дороге в Лектур, если бы стоял часовой на вышке, прилепленной, будто каменное гнездо, к одному из углов башни, он бы непременно заметил неясную фигуру человека, вышедшего из чащи деревьев, шагах во сто от замка, и пробиравшегося потихоньку к башне, по скатам и по кустарникам.
Подойдя к подошве скалы, над которой высилась башня с огоньком на верху, незнакомец вынул из кармана свисток и взял три жалобные и тихие ноты, раздавшиеся в ночной тишине, подобно крику птицы. В туже минуту свет исчез, и скоро к самой подошве скалы спустился конец длинной шелковой веревки с узлами, брошенный вниз женскою рукою. Незнакомец схватил его и стал подниматься на руках и на ногах вверх по скале и по каменной стене. Сильные порывы ветра качали его в пустом пространстве, но он все лез выше и выше, с помощью сильной воли и упругих мускулов.
В несколько минут он добрался до окна; две руки обхватили его со всей силой страсти, и он очутился в комнате графини, у ног её. Она вся дрожала и упала в кресло. Руки её, минуту назад такие крепкие, а теперь бессильные, сжимали голову молодого человека; он схватил их и покрывал поцелуями.
– Ах! как вы рискуете! – прошептала она… – Под ногами – пропасть, кругом – пустота; когда-нибудь быть беде, а я не переживу вас!
– Чего мне бояться, когда вы ждете меня, когда я люблю вас! – вскричал он в порыве любви, которая верит чудесам и может сама их делать. – Разве я не знаю, что вы там? разве не к вам ведет меня эта шелковая веревка, по которой я взбираюсь? Мне тогда чудится, что я возношусь к небесам, что у меня крылья… Ах! Луиза, как я люблю вас!