Фомичев попытался вычислить движение колонны, но цифры были мертвы. Уравнение со многими неизвестными не решалось. Неизвестными были и погода, и толщина льда на реке и марях, заносы, метели, выносливость людей, их мужество. Фомичева теребили, заставляли учащенно биться сердце, жгли мысли. И сердце застревало где-то в горле, мешало дышать. Владимир Николаевич нашарил на стуле сигареты и закурил. Курил он жадно — взахлеб.
В комнате было прохладно, а свет от уличного фонаря делал ее нежилой. Сигарета сгорала, и Владимир Николаевич прикурил другую, в несколько затяжек спалил и ее.
В поисках «Швейцарии»
Нехотя разгоралась в это утро заря над Магаданом. Вначале просочился синеватый свет над городом, слабо рассыпая сиреневые тени. Окно разгорелось вполрамы, а потом и все занялось. И вот наконец солнце скупым желтым светом заглянуло в холодную комнату Владимира Николаевича. И солнечный зайчик скакнул от зеркала на пол и словно в хохоте затрясся, забился на крашеной половице, Фомичев отбросил одеяло.
— Проспал!
Он пружинисто вскочил, присел несколько раз, в суставах щелкало, трещало.
— Как немазаная телега. — Владимир Николаевич досадливо махнул рукой, взял сигарету, но, посмотрев на часы, отложил ее в сторону. Схватил со спинки стула полотенце и только намылил лицо — умывальник был тут же в номере, — в дверь достучали. Плеснул несколько раз в лицо, открыл замок, но за дверью никого уже не оказалось. «Иван Иванович или Федор, — подумал Фомичев. — Продрыхли, да и я тоже хорош. Счастливо живу, беззаботно: заставляю приходить».
Он направился было в буфет, но, дойдя до лестницы, передумал: «Приеду на обед, заодно и позавтракаю». Надел пальто, скорым шагом спустился по лестнице и вспомнил вдруг о жене, вспомнил с нежностью: «Вот уж бы кто не выпустил без завтрака».
«Газик» стоял у подъезда. Иван Иванович топтался у машины, помогал Федору утеплять радиатор. Владимир Николаевич по куржаку на капоте и по скрипу снега под ногами определил, что мороз за ночь покрепчал.
— Ну, Иван Иванович ладно, проспал, он всю ночь мыл посуду, а вы, Владимир Николаевич? — упрекнул Фомичева Федор. — Велели в шесть…
— Работал, — сказал врасплох застигнутый Фомичев.
— Не видно. Вон если Иван Иванович работал, дак факт налицо, три экскаватора заработал.
— Как три экскаватора? — переспросил Владимир Николаевич. — Заводите рака за камень. Наверно, только что подрулили?
Но по тому, как Иван Иванович сел в машину и откинулся на сиденье, решил: «Неспроста воду мутят ребята».
— Что-то ты не в себе с утра, Иван Иванович?
— Злодеи, вот что! — выкрикнул Иван Иванович.
— Кто злодеи? — ничего не понимая, хмыкнул Фомичев. И вдруг развеселился. — Да мы такое сейчас место найдем! А то город, тесно, душно, развернуться негде — верно, Федя?
— А что тут неясного? Ясно: наливай и пей, — откликнулся Федор, еще не зная, о чем пойдет разговор, но старался попасть в тон начальнику. — Не город — каменный мешок.
— Что-что? — переспросил Иван Иванович.
Федор показал пальцем на сопки.
Фомичев опять рассмеялся.
— Не вижу смешного, — пробурчал Иван Иванович себе под нос. — Надо в бой идти, отстаивать, доказывать, а мы за город полетели… «Швейцарию» искать.
— Правильно, Иван, поищем. Поехали, Федор.
— Ну а все-таки, что у вас за экскаваторы? — спросил Фомичев, когда машина тронулась.
— Это длинный разговор, — отмахнулся Иван Иванович, — приедем — расскажу.
— А куда ехать? — притормозил машину Федор.
— Давай за город, — приказал Фомичев.
— На свалку, что ли? На Олу? На Армань? По Колымской трассе?..
— Да хоть на свалку, — подал голос Иван Иванович.
— Нет, по Колымской, Федя, как по Ямской, да вдоль по Питерской. Не слушай, Федя, Ивана Ивановича — на свалку захотел.
— Я и не думал, такого — да на свалку?! Нет уж, Иван Иванович! Посмотрели бы вы, Владимир Николаевич, как он вчера в буфете перед Зоей…
У Фомичева округлились глаза. Обернувшись, не мигая смотрел на Ивана Ивановича.
— Ну, чего уставился? Верно Федор сказал. Но я ведь для дела.
«Газик» одолел ухабистую городскую дорогу, вырулил на бетонку, и машина покатила легко, без толчков и взбрыкиваний.
Иван Иванович пометался на заднем сиденье от стекла к стеклу, не нашел ничего интересного, успокоился. Мимо пробегали телеграфные столбы да с воем проносились машины по трассе.
— Не торопись, Федя, — попросил Фомичев. — Не проглядеть бы. Наша задача — найти подходящее место для базы. И ты, Иван Иванович, и ты, Федор, в оба смотрите.
— Понятно, — выдохнул Иван Иванович и прилип к стеклу.
Куда ни поглядишь, всюду торчали белые головы сопок. И сколько ни ехали, все было удручающе однообразным, ни одной сколько-нибудь подходящей долины не встретилось. Так они доехали до двадцать третьего километра. Здесь Фомичев велел остановиться.
Иван Иванович забегал вдоль дороги, пытаясь выбраться на обочину, но утонул в снегу. Куда ни сунься — снег по горло.
— Эх, зря не взял лыжи у Зои, — пошебутился Иван Иванович, — сбегал бы в распадок, а сейчас посмотрю поселок. — И он заспешил к дому с высоким крыльцом.
Федор набросил телогрейку на радиатор и залез в «газик».
Фомичев жадно всматривался в неширокий распадок и все дальше отходил от машины, все надеялся, что вот-вот раздвинутся, раздадутся, расступятся сопки и он увидит широкую желанную долину. Но сколько он ни шел, сколько ни всматривался по обе стороны дороги, видел одно и то же: неширокую пойму с голубым ярким льдом, вмороженные заснеженные тополя вдоль речки. Но и сквозь снег уже угадывалось, что бродит в тополях неукротимая сила, только и ждет, когда вскроются речки, чтобы взорвать изнутри, как выстрелить, голубыми почками. И зальет ветки прозрачной зеленью.
Фомичеву нравится здесь, — если бы стесать вон ту сопку, можно было бы и втиснуться в этот распадок.
Иван Иванович вернулся из поселка, когда Фомичев вытряхивал из ботинок снег.
— Баня есть, и человек двадцать можно распихать по квартирам, а где двадцать, там и сорок. Речка только, с виду широкая, это наледь блестит. Говорят, в иную зиму промерзает до дна. За речкой земля совхозная, собираются свинокомплекс строить…
— Вот ты говоришь, — Фомичев дотронулся до плеча Ивана Ивановича, — плотину ставить.
Иван Иванович даже рот открыл от удивления. Он не помнил, чтобы говорил это, но всего не упомнишь, и сейчас он нашелся:
— Ну, допустим. А сколько отберем суши? Что, тесать гору? А когда базу строить?
— Да-а, а чем еще тесать? — протянул Фомичев и пошел к машине. А Иван Иванович еще стоял над, речкой, которая с маху проваливалась в расщелину гор.
— Эта холера в половодье, поди, бьет, как из брандспойта. Может быть, перехватить ее в самой горловине ущелья? А… — махнул он рукой, — только и будешь заниматься этой водой, — и тоже пошел к машине, где его уже ждал Фомичев.
— Ладно, садись, поглядим, что там дальше.
За ветровым стеклом все так же маячили оплывшие снегом сопки.
Владимир Николаевич порывался несколько раз остановить машину, но, вглядевшись, снова торопил Федора: «Давай, давай, ничего не вижу подходящего». Ему казалось, что вот за тем поворотом должна обязательно быть желанная долина. Но поворот за поворотом, а сопки, то немного отступали от дороги, то жались к ней. Устали глаза от напряжения, И Фомичев, и Иван Иванович всякую надежду потеряли, а подходящего места все не встречалось. Тревожило и то, что все дальше и дальше уводило их от города.
— Будет плечо ничего себе, — сокрушался Иван Иванович.
— Скажи, Федя, если бы мы задумали поставить нашу перевалочную базу подальше от дороги, вот за той сопкой, с чего бы ты начал стройку?
— С Дворца бракосочетаний, Владимир Николаевич.
Фомичев пристально посмотрел на Федора, потом перевел взгляд на Ивана Ивановича.
— Правильно, Федя, мыслишь, по-государственному. Другой бы принялся отсыпать дорогу — ставить мосты, а ты в корень смотришь, хотя хорошее дело браком не назовешь.
Иван Иванович подавил вздох:
— Катя меня отговаривала, не отпускала, как чувствовала — похлебаем мы тут мурцовки.
Иван Иванович прильнул к окну. Изобретательность Федора выручила. Стекла не замерзали. Вроде дело-то нехитрое: посадил на пластилин снаружи стекло, получились двойные рамы. Смотри, вся трасса перед тобой.
Солнце, взобравшись на самую макушку сопки, нервно трепыхалось. «Вот так и наша жизнь, — подумал Иван Иванович, — трепыхаешься-трепыхаешься — не удержишься и полетишь ко всем чертям, не поднимешься, не посветишь. Фомичеву, тому что, еще молодой, на подъеме, ему только и взлетать. И это хорошо, что он, как молодой орел, набирает высоту для полета. Острым взором осматривает землю, и можно быть спокойным за судьбу этой земли, потому что знаешь, на кого оставил. Было время, я тоже любил полет, да слаб на крыло стал. — Иван Иванович поерзал на сиденье. — Был… да сплыл. Теперь только и нужен, чтобы плечо подставить».
А впрочем, чего терзаться-то? Жизнь он прожил хорошую, честную. Не в чем себя упрекнуть. Войну прошел солдатом и сейчас как солдат на передовой — не знает, что ждет, как будет дальше, но готов стоять до конца, разделять с Фомичевым все неполадки, накладки, выговоры, что неизбежны в новом деле. Ведь редко слава сопутствовала первопроходцам. Да и можно ли мыслить о другой жизни? Как и Фомичева, обжигала тревога за колонну. Куда придет, где обогреется, где разместится народ?
Федор резко остановил «газик». Иван Иванович торкнулся в спину Фомичева.
— Уснул, что ли? — обернулся Фомичев.
— Да так, задумался.
Вышли из машины. Осмотрелись. Мимо стремительно пробегали машины, и, несмотря на сильный мороз, в воздухе звенела тяжелая снежно-песчаная пыль. Трасса была голая. Колеса собрали и унесли с нее снег. В бесцветном небе клочками черной шерсти висело воронье. Иван Иванович поглядел на птиц.
Где-то, должно быть, свалка.