— Простите, Славик, — сказал я. — Всего вам хорошего.
Я проскользнул боком в подъезд и на своём этаже выбросил фиалки в мусоропровод. На душе сделалось так тяжело, будто вместе с цветами выбросил ещё что-то, дорогое-дорогое, без чего и жить нельзя, наверное. Осторожно, стараясь не греметь, вставил ключ в замок, открыл дверь и почти на цыпочках стал красться в свою комнату.
Но не тут-то было. Дверь кухни стремительно распахнулась, и в проёме возникла Елена.
— Добрый вечер!.. Что такой пасмурный?
— Разве? — заговорил я. — Зато второй, у подъезда, млеет от счастья.
Весёлые искорки в глазах Елены погасли. Она смотрела на меня непонимающим взглядом.
— О ком ты говоришь?
Но мне не хотелось вдаваться в объяснения, и я молчал.
Лицо Елены стало задумчивым.
— Слушай, Владик, — тянула она слова, впервые называя меня по имени. — Уж не ревнуешь ли ты? Вот не ожидала!
А ведь в точку попала. И для меня это ужасное чувство было тоже полнейшей неожиданностью. Ишь какой Отелло выискался!
Попытался скорее ретироваться, но Елена сердито остановила:
— Нет, Демичевский. Давай договоримся: мои друзья — это мои друзья.
Скрип двери заставил её умолкнуть. В коридоре появилась встревоженная Екатерина Ивановна:
— Леночка, милая… Что тут у вас?
Лена бросила на меня обиженный взгляд и, не ответив, ушла. Я смущённо смотрел на Екатерину Ивановну, она — на меня.
— Владислав Викторович, что случилось?
— Ничего. Так, поговорили… Вы не беспокойтесь.
Она недоверчиво покачала головой и торопливо вернулась в комнату.
Мне сделалось совсем нехорошо. Что я за остолоп такой! Сам себе всё испортил.
Так и заснул с гнетущим чувством чего-то тяжёлого, почти непоправимого. С тем и проснулся утром, весь в холодном поту от мучивших во сне кошмаров. В мыслях только Елена, её глаза, полные обиды. «Что же это со мной? — думал. — Неужели всё-таки опять втрескался? Всерьёз, по-настоящему. Разве такое бывает?..»
Прошёл в ванную комнату, прислушался — кто на кухне? Если там Елена, лучше уйти из дому без чая. Думал, мне теперь и не взглянуть на неё. Но на кухне было тихо. А времени — уже восемь… Быстро умылся, оделся… На кухне по-прежнему ни шороха. А меня уже томила эта тишина. Прошёл туда, налил чай и как можно медленнее прихлёбывал из чашки. Мне уже не хотелось быть одному. Хотелось хотя бы на миг, всего на мгновенье, но увидеть Елену, её лицо, её глаза: что будет в них — всё та же милая улыбка или?.. Про «или» и думать было страшно. От «или» — свет стал бы не мил.
Словно угадав моё желание, появилась Лена. Уже одетая.
— С добрым утром! — сказала она, лукаво поглядывая в мою сторону.
— Здравствуй! — счастливо откликнулся я. От этих её слов и взглядов у меня будто гора свалилась с плеч.
«Лена!.. Моя Прекрасная Елена! Ты снова, — думал я, — идёшь мне навстречу. Такому упрямому и бестолковому. За что мне этакое счастье?»
Глава 7
Через час уже ехал в колонию. За окнами вагона электрички сначала медленно, а потом всё быстрее проплывали пристанционные постройки, жилые дома и деревья, мелькали зелёные поля и перелески, ручейки и речушки… Вспоминал ласковые взгляды Елены и невольно улыбался: «Спасибо тебе, спасибо!»
За спиной слышался звон гитары, приглушённый шумок молодых голосов. От скамейки к скамейке бегали двое малышей-близнецов, кудрявые и озорные, одетые в одинаковые матросские костюмчики… Всё это автоматически фиксировалось в моём сознании, не вызывая каких-то особых эмоций, лишь уводили мысли к предстоящей встрече с Пикулиным: вдруг разговор не получится? И вообще — как он там, чем занимается?
Признаться, у меня тогда были не очень чёткие представления об исправительно-трудовых колониях. Ну, отбывают там преступники наказание. Конечно, работают. А что ещё? Ведь, как известно, многие из них, порой даже и матёрые, выходят на свободу совсем другими людьми — как говорится, исправившимися. В чём здесь секрет?
Когда мне случайно приходилось встречаться с работниками колоний, всегда интересовался этим. Как правило, они отшучивались, переводя разговор. Скромничали. И всё же я испытывал к ним чувство глубокого уважения. В самом деле, вот мы — сотрудники милиции — тоже занимаемся правонарушителями. И столько сил, нервов и жизненной энергии нам это стоит! Допрашиваешь какого-нибудь уголовника, а он на тебя волком смотрит, зубами на тебя скрипит. Думается, дай ему волю… И вот попробуй выведи таких в люди!
Электричка замедлила ход и скоро встала у небольшого вокзала. Близнецы бросились к окнам: «Прибрежный!» В вагоне зашевелились. Я тоже поднялся, двинулся к выходу. У привокзального скверика сел в автобус и поехал до самой окраины посёлка. Там, как объяснили мне попутчики, нужно было выйти на просёлочную дорогу, и уж она-то привела бы к колонии.
И в самом деле, минут через двадцать передо мной предстал бетонный забор с вышками на углах, массивными железными воротами и небольшим помещением КПП — контрольно-пропускного пункта колонии. В узком шлюзовом пенале КПП я передал в окошко своё служебное удостоверение. Молодой прапорщик охраны сначала внимательно просмотрел удостоверение, потом перевёл взгляд на меня, затем спросил, к кому из сотрудников хочу пройти.
А к кому же ещё, как не к начальнику? Накануне ему уже сообщили о необходимости нашей встречи. Прапорщик с кем-то созвонился, попросил меня подождать немного. Вскоре появился пожилой седоволосый капитан и предложил мне пройти за ним в «зону», в штаб.
— Я провожу вас к начальнику, — пояснил он.
— Как мне его называть? — спросил я по дороге.
— Майор Васильев. Николай Алексеевич. А я его заместитель по воспитательной работе с осуждёнными.
Я слушал, а сам всё невольно вертел головой. Я не робкого десятка, и по работе — где только не приходилось бывать. Но здесь, в «зоне», мне вдруг сделалось не по себе. Перед нами здание за зданием, и казалось, что вот-вот из-за угла одного из них кто-то из уголовников выскочит и бросится на тебя. Смешно, конечно, было так думать. Однако — думалось, чёрт возьми, не в пионерский лагерь приехал! И прибавил шаг. А ни у зданий, ни на дорожках между ними — ни души. Правда, показался один человек. В тёмной спецовке. Поравнявшись с нами, сдёрнул со стриженой головы такой же тёмный картуз, отступил в сторону и негромко поздоровался.
Мы ответили на приветствие и зашагали дальше. Я по-прежнему выкручивал шею, но, кроме пышных цветников и газонов, больше ничто и никто не попадал в поле зрения.
Капитан улыбнулся мне:
— Я тоже здесь поначалу чуть не галопом бегал. Всё нормально! Не беспокойтесь.
— Я и не беспокоюсь, — ответил капитану. — Чудно только: колония, и вдруг — цветы.
— Нравятся?
— Красивые.
— Вот. Затронуло вас. Глядишь, и у осуждённых при виде их в душе потеплеет, — заметил мне мой провожатый.
— А где другие-то? Пока одного лишь и встретили.
— Что ж им без дела болтаться. День только начался. Каждый на своём месте.
Васильев на вид был моложе своего заместителя — лет сорок, не больше. Круглолицый, широкоплечий, по-военному подтянутый. Он встретил меня в своём кабинете приятной, располагающей улыбкой. Энергично пожал мне руку.
Выяснилось, что Пикулин сейчас в школе, где учится в девятом классе. Так что встретиться с ним можно будет не раньше чем через два часа.
— А разве он ещё и учится? — недоумённо спросил я Васильева.
— А как же! И не он один. Закон о всеобщем образовании действует и у нас, — не без удовлетворения отозвался майор. — Без образования — что делать сегодня на свободе? Мы здесь и профессию даём тем, у кого её нет. Готовим в ПТУ токарей, слесарей, фрезеровщиков. А как же иначе?
— Резонно, — согласился я и попросил рассказать о Пикулине: что он за человек, как относится к работе, к своему преступлению?
— Ну, сейчас-то он не на плохом счету, — быстро откликнулся Васильев. — В передовиках, правда, не ходит, но и замечаний особых не имеет. А вот два года назад — и слова из него не вытянуть было. Учиться отказывался, работать не хотел. Отрешённый был, нелюдимый… Срок-то ему большой дали, вот и считал, что ему теперь ни до чего нет дела, вся жизнь, мол, мимо проходит. Так что поработать с ним пришлось изрядно. Да вы посмотрите его личное дело, почитайте характеристики.
Васильев пододвинул ко мне лежащий перед ним на столе толстенный том дела. Я с интересом принялся листать страницы.
«По характеру замкнут. В коллективе ведёт себя обособленно. Ни с кем не переписывается, учиться и работать не желает. На убеждение и примеры возвращения к честной трудовой жизни других таких же осуждённых не отзывается, к администрации и к её наставлениям относится с недоверием…»
«Согласился учиться в вечерней школе. Преступление своё осуждает, приступил к работе на производстве, но по-прежнему считает, что к настоящей жизни на свободе он уже непригоден…»
«Впервые за два года выполнил на производстве месячное задание и был поощрён правами начальника отряда…»
Да… Тут всё было как в зеркале. Захотелось сейчас же посмотреть и на самого Пикулина, поговорить с ним.
Васильев вызвал дневального и попросил привести Пикулина. Спустя несколько минут раздался негромкий стук в дверь.
— Войдите, — откликнулся Васильев. В кабинете появился невысокий парень в тёмной хлопчатобумажной куртке и таких же брюках. Снял с головы фуражку, вытянулся у порога и чётко доложил, обращаясь к Васильеву:
— Гражданин майор, осуждённый Пикулин Игорь Константинович, статья 146, часть вторая, срок — семь лет, по вашему вызову прибыл.
— Проходите, садитесь, — пригласил его к маленькому столику Васильев.
Прежде чем сесть, Пикулин бросил на меня быстрый озабоченный взгляд. Чувствовалось, сообразил, что его вызов связан с моим присутствием здесь. Он присел напротив меня. Снова окинул быстрым взглядом. По всему было видно, что его тревожил мой штатский вид и он никак не может догадаться, кто я и что мне от него надо.