Прижав ладонь к ладони, Дебора ждала, что скажет ей муж или Хелен Клайд. Весь день они занимались анализом показаний Саймона в суде, которые он дал две недели назад по водно-гелиевым взрывчатым веществам, а после этого намеревались перейти к изучению следов инструментов на металлической кромке круглой дверной ручки с целью обосновать версию защиты на предстоящем процессе по делу об убийстве. Проработав в поте лица с девяти утра до половины десятого вечера лишь с короткими перерывами на ленч и обед, сейчас они, казалось, были не прочь прерваться, во всяком случае по виду Хелен это можно было предположить.
Саймон склонился над портретом бритоголового из Национального фронта. Хелен изучала девочку из Вест-Индии — огромный Юнион Джек развевался в ее руках. И бритоголовый, и девочка располагались на фоне больших треугольников крашеного холста, который соорудила Дебора.
Видя, что и Саймон, и Хелен молчат, она сказала:
— Понимаете, я хочу, чтобы фотографии отражали сущность персонажа. Я не хочу, как раньше, объективизировать предмет. Фон тоже очень важен — это тот холст, над которым я работала в саду в феврале, — помнишь, Саймон? Но эта сущность персонажа проявляется особым образом при портретной съемке. Объект не может спрятаться. Он или она не может исказить свое «я», потому что затвор фотокамеры для получения нужной мне экспозиции срабатывает слишком медленно, и объект не в состоянии притворяться столь долгое время. Вот. А вы что думаете?
Она убеждала себя, что ей не важно, что они думают. Благодаря этому новому подходу она кое-чего достигла и намерена продолжать свои поиски. Но будь у нее чье-то беспристрастное суждение, что ее работы действительно хороши, это очень помогло бы. Даже если этот кто-то ее собственный муж, от которого меньше всего можно ожидать, что он будет искать недостатки в результатах ее усилий.
Саймон отошел от бритоголового и направился к третьему портрету — растафариец в роскошной, расшитой бисером шали поверх сплошь драной футболки.
— Где ты их выискала, Дебора? — спросил он.
— В Ковент-гарденс, у театрального музея. Знаешь, я бы еще хотела поснимать бездомных у церкви святого Ботолфа, — сказала Дебора, глядя, как Хелен перешла к другому снимку. От нетерпения ей хотелось грызть ногти, но она сдерживала себя.
Наконец Хелен подняла голову:
— По-моему, замечательно.
— Да? Ты в самом деле так считаешь? То есть, я хочу сказать, ты действительно думаешь… Понимаешь, ведь они довольно разные, не так ли? И мне хотелось… В общем… Я использую «Полароид» двадцать на двадцать четыре дюйма, и здесь я специально оставила следы от перфорации и от химикатов на отпечатках, потому что хочу, чтобы они как бы подтверждали, что это фотоснимки. Они — искусственная реальность, в то время как сами персонажи — правда. По крайней мере… В общем, мне бы хотелось так думать… — Дебора отбросила с лица густые медно-рыжие пряди. Слова опять подвели ее. Так бывало всегда. Дебора вздохнула. — Вот что я пытаюсь…
Муж обнял ее за плечи и звучно чмокнул в висок.
— Отличная работа, — сказал он. — Сколько ты наснимала?
— О, десятки, сотни. Ну, может, не сотни, но очень много. Я только сейчас начала делать такие большие отпечатки. И, если честно, очень надеюсь, что они подойдут для… выставки в какой-нибудь галерее, галерее искусств. Потому что это все-таки тоже искусство и… — она замолчала, уловив краешком глаза какое-то движение.
Дебора обернулась к двери лаборатории и увидела, что ее отец, давно ставший своим в семействе Сент-Джеймсов, неслышно поднялся на верхний этаж их дома на Чейн-Роуд.
— Мистер Сент-Джеймс, — произнес Джозеф Коттер, как и прежде не называя Саймона по имени. Несмотря на то, что Саймон и Дебора были женаты уже довольно давно, он все никак не мог привыкнуть к тому, что его дочь стала женой его молодого работодателя. — К вам гости. Я провел их в кабинет.
— Гости? — переспросила Дебора. — Я не слышала, чтобы… Разве был звонок в дверь, пап?
— А этим гостям звонить незачем, — ответил Коттер.
Он подошел к столу и, сдвинув брови, принялся разглядывать фотографии Деборы.
— Вот этот — отвратный тип, — заметил он по поводу бритоголового негодяя из Национального фронта. Затем, обращаясь к мужу Деборы, сказал: — Это Дэвид. И с ним какой-то его приятель, разодетый как пижон, с цветными подтяжками и в шикарных туфлях.
— Дэвид? — воскликнула Дебора. — Дэвид Сент-Джеймс? Здесь, в Лондоне?
— Здесь, в доме, — ткнув указательным пальцем вниз, подтвердил Коттер. — И, как всегда, одет — хуже некуда. Где этот парень берет такое барахло — не представляю. На скотном дворе, должно быть. Вы кофе будете пить? Эти двое, похоже, от чашечки не отказались бы.
С возгласами: «Дэвид! Дэвид!» — Дебора уже спускалась по лестнице.
— Кофе? Да, пожалуй, — проговорил Саймон. — И, зная брата, я бы попросил вас принести остатки того шоколадного торта. — Затем, обращаясь к Хелен, добавил: — Тогда, пожалуй, на сегодня хватит. Поедешь домой?
— Сначала дай мне поздороваться с Дэвидом, — Хелен выключила лампы и повела Сент-Джеймса к лестнице, по которой он стал спускаться неторопливо и осторожно, приволакивая больную левую ногу в ортопедическом аппарате. Коттер последовал за ними.
Дверь в кабинет была открыта. Из него послышался голос Деборы:
— Дэвид, как ты здесь оказался? Почему не позвонил? Надеюсь, с Сильви и детьми все в порядке?
Дэвид приложился к щеке своей невестки.
— Все нормально, Деб, у всех все нормально. Я приехал на конференцию по евро-торговле. Там меня и перехватил Дэнис. А вот и Саймон. Познакомьтесь — Дэнис Лаксфорд — мой брат Саймон. Моя невестка. А это Хелен Клайд. Как поживаешь, Хелен? Мы столько лет не виделись, правда?
— Мы виделись в прошлый «День подарков»[2], — ответила Хелен. — В доме твоих родителей. Но там была такая сутолока, что твою забывчивость я прощаю.
— Очень может быть, я в тот день почти не отходил от буфетного стола — перехватывал кое-какие крохи, — Дэвид обеими руками похлопал себя по наметившемуся брюшку — единственному, что отличало его от своего младшего брата. Во всем остальном он и Саймон, как и все дети Сент-Джеймсов, были внешне удивительно похожи, с одинаковыми вьющимися черными волосами, одного роста, с резкими чертами лица и одинаковым цветом глаз, казавшихся то серыми, то синими. Его одежда соответствовала описанию Коттера — она, действительно, была странновата. От биркенстокских сандалий и связанных «ромбиками» носков до твидового пиджака и рубашки-водолазки Дэвид был олицетворением эклектики, его манера одеваться приводила в отчаяние всю семью. Он был гениален в бизнесе. С тех пор, как его отец удалился от дел, он увеличил вчетверо доходы от семейной транспортной компании. Но по его внешнему виду никто бы этого не сказал.
— Мне нужна твоя помощь, Маймон, — Дэвид уселся в одно из двух кожаных кресел возле камина и с уверенностью человека, привыкшего управлять сотнями подчиненных, предложил сесть всем остальным. — Сказать точнее, твоя помощь нужна Дэнису. И поэтому мы здесь.
— Помощь какого рода? — Сент-Джеймс внимательно посмотрел на человека, пришедшего с его братом.
Тот стоял несколько в стороне от прямого света лампы, у стены, на которой Дебора время от времени вывешивала свои новые работы. Лаксфорд, как заметил Сент-Джеймс, был очень подтянутым мужчиной, средних лет, относительно невысокого роста. Его щегольской синий блейзер, шелковый галстук и бежевые брюки выдавали в нем франта. На лице его читалось выражение легкого недоверия, к которому в последний момент добавилась доля скептицизма. Сент-Джеймс понял причину последнего — каждый раз, сталкиваясь с этим, он испытывал мгновенное чувство обиды — Дэнису Лаксфорду требовалась помощь, но он не был готов принять ее от инвалида. Сент-Джеймсу захотелось сказать: «Это всего лишь нога, мистер Лаксфорд. А мозги у меня работают нормально». Однако он подождал, когда тот заговорит первым. Хелен и Дебора устроились тем временем на диване и кушетке.
По-видимому, Лаксфорду не очень понравилось, что женщины, судя по всему, обосновались, чтобы участвовать в разговоре.
— Это личное дело, — начал он. — И крайне конфиденциальное. Я бы не хотел…
— В этих людях можешь не сомневаться, — прервал его Дэвид Сент-Джеймс. — Уж кто-кто, а они-то не продадут твою историю газетчикам. Берусь утверждать, они даже не знают, кто ты такой, — и, обращаясь к остальным, спросил: — А на самом деле, вы знаете, кто он? Ладно, я по лицам вижу, что не знаете.
Дэвид принялся объяснять. Он и Лаксфорд вместе учились в Ланкастере, были противниками по дискуссионному клубу и приятелями на пирушках после сдачи экзаменов. Все эти годы после окончания университета они поддерживали связь, радуясь успехам в карьере друг друга.
— Дэнис — писатель, — сказал Дэвид, — к тому же лучший из всех, кого я знаю. Он приехал в Лондон, чтобы оставить свой след в литературе, но его заманила в свои сети журналистика, там он и остался. Начинал он в качестве политического обозревателя в «Гардиан». А теперь он главный редактор.
— Там же, в «Гардиан»? — спросил Сент-Джеймс.
— В «Сорс», — ответил Лаксфорд с таким видом, будто бросал вызов каждому, кто отважится на комментарии. Начать в «Гардиан» и закончить в «Сорс», конечно, головокружительным скачком карьеры не назовешь, но Лаксфорд, очевидно, не был расположен обсуждать эту тему.
Дэвид, как бы не замечая этого, кивнул в сторону Лаксфорда:
— Да, Саймон, полгода назад он возглавил «Сорс» после того, как вывел на первое место «Глоуб». В «Глоуб» он был самым молодым главным редактором в истории Флит-стрит, не говоря уж о том, что и самым удачливым. Каким остается и по сей день. Это признала даже «Санди таймс». Они посвятили ему целый журнальный разворот. Когда это было, Дэнис?
Лаксфорд пропустил вопрос мимо ушей. Его как будто раздражали восхваления Дэвида. Казалось, он несколько секунд колебался.