Он показал кулак в сторону первого этажа, где располагался институт.
Ещё несколько шагов в сторону своей двери добавили новую боль. У порога стоял мусорный пакет, аккуратно и своевременно выставленный женой для удаления.
Жизнеописатель схватил мешок:
— Что, гад? Хочешь, чтобы тебя вынесли, да? — он стал бить мусорный пакет по лицу, — Морда у тебя не треснет? А ты типа надёжный? Я ещё и не таких ломал.
Пакет лопнул. Картофельные очистки и прочая ерунда упали кучей к ногам.
— Жена, дай новый пакет быстро! — выкрикнул жизнеописатель, открыв дверь своей квартиры. — Да, веник и совок ещё.
Около десяти минут ушло на сбор объедков и витиеватые выражения, необходимые в таком деле.
Проходит ещё несколько минут. Пытаясь не переломать ноги на обледеневшей тропке, жизнеописатель всё-таки бьёт лёд своим мягким местом. Сидя на дорожке и потирая ушиб, виновник потопа продолжает некнижно выражаться.
Мусорные баки затарились перед новым годом не хуже обитателей жилищ. Пакет жизнеописателя, несколько раз падая поверх кучи, упорно скатывается вниз.
— Да чёрт с тобой, валяйся где хочешь! — кипит мужчина, уходя прочь.
Семь часов до нового года.
«Уважаемые жильцы! В связи с общей задолженностью по квартплате администрация уведомляет…»
Почему эта бумажка, приклеенная к двери подъезда, попалась нашему герою на глаза именно сегодня, неизвестно. Известно, что больше она никому на глаза не попадалась, ибо была жизнеописателем цинично уничтожена. Содрана, порвана и затоптана.
Придя домой, мужчина ждал очередных неприятностей, но был разочарован. Навстречу ему выбежал сын:
— Папа пришёл, — радостно заявил ребёнок с интонацией, которая присуща детям трёх лет.
— Сынок, — смог выдавить из себя умилённо виновник потопа.
Ребёнок забрался на руки жизнеописателя и обнял папу. Затем отстранился, нащупал православный крестик под бородой отца:
— Папа, а у тебя цеЛковь на шее?
— Церковь? — переспросил отец, едва сдерживая слёзы.
Новый год был спасён…
«Глаза через нос»
Утро было из тех, которые хотелось побыстрее забыть. Грязная слякоть от выпавшего вчера снега, запах гниющих листьев и болота. Как всегда, спешим на развод, увязая сапогами в дорожной жиже; курим, сбивая дыхание. От технической базы сорвались на бег, подгоняя молодых словами и тумаками. Последний поворот перед плацем, остановились и построились. Дальше бежать нужно строем и в ногу. Со стороны это выглядит красиво…
Командир уже раздавал ума офицерам, когда мы влились в общий строй. Он долго наблюдал за тем, как молодёжь заполняет шеренги. Затем, впрочем, как и всегда, скомандовал всем разойтись и построиться заново.
— Как мне надоел этот колхоз! — в сердцах добавил полковник.
Он любил называть свой полк колхозом, а солдат и офицеров — рабоче-крестьянской красной армией. Самое удивительное, что каждый раз после подобного командирского сравнения плац содрогался от смеха. У полковника были все основания полагать, что он обладает удивительно-самобытным чувством юмора. Впрочем, мужик он был хороший и, несмотря на свои преклонные годы, «свинцовые мерзости жизни», всегда мог понять и простить.
Совершенно другим человеком был начальник штаба Скрипин. Редкая сволочь, которая никогда даже не скрывала своей сути.
— Кто такой? — Скрипин наклоняется надо мной, и кажется, что через мгновение его большой кулак нарисует мне что-то под глазом.
— Рядовой Носов, товарищ полковник! Прибыл в вашу часть для дальнейшего прохождения воинской службы!
— Я тебе глаза через нос высосу! — орёт мне в лицо Скрипин. — Прибыл для прохождения… Очко унитазное драить прибыл! Понял меня, солдат?!
Полковник уходит, а из кабинета высовывается замполит Григорьев.
— Ну с крещением тебя, с боевым. Это наш начштаба. Серьёзный мужик, кремень просто. Это он ласково с тобой ещё…
Мну шапку в руках — что тут скажешь?
— Падай ко мне в кабинет, а то он назад ещё пойдёт, — говорит Григорьев, продолжая лукаво улыбаться. — Я тебя скоро с нашим Пикассо познакомлю. Это Мастер, вы подружитесь.
Через некоторое время в дверях появляется Пикассо, сменившийся с наряда. Ему около сорока, он похож на колобка. Лицо такое же круглое, как и всё туловище. На плечах замызганной афганки по четыре капитанские звёздочки.
— Где тут художник? — нараспев задаёт вопрос Мастер.
— Я, товарищ капитан, — вскакиваю и замираю, — рядовой Носов, товарищ капитан.
— Михаил Иванович я, — почти ласково говорит Пикассо и показывает жестом, чтобы я сел. — Понятие о композиции, цвете имеешь?
— Так точно! — отвечаю, вскочив с предложенного мне стула.
— Значит, сработаемся, — говорит Михаил Иванович и улыбается в свои жёлтые усы. — Ради Христа не прыгай, а? Как зовут-то тебя в миру?
— Дмитрием, товарищ капитан!
— А!.. Брат мой во Христе Димитрий значит? Очень, очень хорошо.
Нам отвели мастерскую в конце большого ангара, где ремонтировали двигатели тягачей. Мы поставили несколько железных столов, накрыли их «Красной звездой» и загрунтовали листы фанеры.
— Значит, для тебя это дембельский аккорд? — пятый раз переспрашивал Михаил Иванович.
— Да, пора домой, — отвечал я, и к горлу подступал комок. Не верилось, что скоро, совсем скоро я не буду просыпаться от этого раскатистого «Рота, подъём!».
Начали делать подмалёвки. Михаил Иванович вооружился большой кистью и небрежно нарисовал на каждом полотне по одинаковому овалу телесного цвета.
— Это будут лица.
Задача перед нами стояла тяжёлая — за неделю написать двенадцать портретов выдающихся полководцев. Процесс нашего художества неустанно контролировал Скрипин, неоднократно угрожая вырвать ноги, выдавить глаза и сгноить в болотах.
— Какая же дрянь этот Скрипин. Такие вообще не способны на созидание. Солдафон и дурак, правда, Михаил Иванович?
— Хватил, юноша. Да была бы у тебя хотя бы десятая часть его жены, ты бы умер от тоски.
— Он молод для подполковника. С командиром, наверное, мягок?
— Мы со Скрипиным одногодки…
— Вот так. Порядочные люди капитанами ходят, а мурло в полковники выбивается. Не армия, а бардак. Разве это правильно?
— Зачем Моцарту звания? Подумай сам. Я на Арбате сидел, в Киеве в трубе рисовал. Мир посмотрел, себя показал. А он всю жизнь среди комаров и болот. Не приведи Бог!
Моя пастозная живопись под кистью Михаила Ивановича преображается, на лице Кутузова появляется румянец, единственный глаз начинает блестеть. Всего несколько прикосновений тонкой кистью — и с полотна смотрит живой полководец. Я любуюсь танцем Пикассо над картиной. Его движения точны, палитра богата. Очередное прикосновение — и он проворно отбегает назад, прищурившись разглядывает холст.
— Вот, брат мой во Христе, каким талантом меня наградил Господь. Видишь? А Скрипина жалко. Он, может, и рад вот так, а не может.
Скрипин смотрит на двенадцать законченных портретов. Мы с Пикассо, затаив дыхание, наблюдаем за ним.
— Да, — говорит начштаб, и неясно, что он этим хочет выразить.
— Плохо? — спрашивает Михаил Иванович.
Скрипин молчит, но лицо его покрывается фиолетовыми пятнами. Рука подполковника опускается в кобуру. Первый выстрел приходится Пикассо между бровей, второй — в сердце. Я бросаюсь к медленно сползающему вниз Мастеру, но он уже мёртв. Чувствую, как спину мне обжигает что-то невообразимо тяжёлое. В глазах мутнеет. Тысячи Скрипиных дуют в стволы своих пистолетов и, ухмыляясь, прячут их в кобуру.
Осеннее утро. Екатеринбургский парк. Букинисты, художники, попрошайки. Зябко. Пытаюсь согреться порцией дешёвого, с квасным вкусом «Бархатного» пива. Вижу знакомый профиль. Ба! Да это Григорьев, замполит моего полка! Вот это встреча!
— Бывает же! — обрадовано восклицает командир.
Чокаемся, продолжаем общаться.
— Где же Пикассо теперь? Служит? — спрашиваю я. — Поди майора получил?
— Нет, капитан до сих пор, — улыбается замполит, — он же у нас ископаемое. Лет пятнадцать на одной должности. По-прежнему банчит портретами офицерских жён. Сто рублей — чёрно-белый, триста — цветной.
— А Скрипин всё «глаза высасывает»?
— В местной прессе недавно было… Не читал? — Григорьев убирает со лба несуществующий пот. — У нас в «колхозе» сержант пальбу устроил из автомата, из бойницы на складе у автопарка. Четверых срочников — насмерть. Вся дивизия на уши встала, оцепление выставили. БТР пригнали, перестрелка. В общем, сержант этот сам застрелился — последний патрон в рот…
— А Скрипин-то?..
— Его нашли позже. Говорят, ефрейтор, растерялся. Стрельба. Заметался. Скрипин его повалил на землю и телом своим прикрыл. Погиб, другими словами… К ордену его представили, в общем…
Да я два года топтал!
— Сивый, подъём! Старьё телевизор хочет посмотреть!
Сивый покидает койку и взбирается на подоконник.
— Давай, салага, новости посмотрим!
Молодой театрально дотрагивается правой рукой до кадыка.
— Президент Ельцин, — начинает пародировать новости солдат, — посетил с дружественным визитом Эфиопию, где провёл ряд деловых встреч…
Вскоре молодой окончательно теряет всю свою фантазию и замолкает. Тютиков пинает соседнюю койку.
— Эй, салага, иди, почини «ящик».
Разбуженный бросается за шваброй и через минуту колотит ей замолчавшего одногодку.
Вокзал будто сошёл с ума. Тютиков отвык от гражданской толпы. Глаза его бегали в разные стороны, и он чувствовал переполняющую душу радость. Дома! Оттоптал своё, теперь всё.
— А кто это там гуляет? — спросил дембель, когда мать несколько успокоилась и налила вернувшемуся в тарелку борща.
— Да это свадьба. Олеська замуж выскочила за твоего дружка Кольку.