Мы взяли ореховую скорлупку и поплыли в грот, как и каждое утро вот уже девять дней.
Он говорит, что я его прекрасная русалочка. Видит, что я немного ерзаю, и спрашивает:
– Еще больно?
Только что, когда мы были в гроте, он массировал мне поверх трусиков, чтобы боль прошла. Он берет с меня обещание посылать ему открытки. Мы решили, что в девять часов восемнадцать минут, каждое утро и каждый вечер, будем закрывать глаза и думать друг о друге. Я вспоминаю, который час будет на папином будильнике. Монджо терпеть не может, когда я думаю о папе, этом негодяе, который нас с мамой бросил. Но Монджо-то здесь. Он объясняет, что водоросль, которую он повязал мне на палец, станет однажды золотым колечком, но пока я слишком мала, и мы не можем пожениться. Так что надо хранить наш драгоценный секрет. Мы возвращаемся. Элен уже поставила чемоданы у машины. Они с Монджо уезжают, и мы с мамой машем им вслед.
Без Монджо мне становится легко, я даже говорю маме, что наконец-то стало спокойно, и обещаю себе никогда больше с ним не видеться, но вечером, в 9:18, крепко зажмуриваюсь и спрашиваю маму, можно ли ему позвонить. Она отвечает, что лучше оставить его в покое, ведь он ехал весь день и сейчас, наверно, спокойно ужинает с Элен, но я настаиваю, и она дает мне телефон. Попадаю на автоответчик: «Монджо, я звоню, потому что сейчас девять восемнадцать, и я думаю о тебе, спокойной ночи». Отключаюсь, понимая, что, если он не ответит, значит, он закрыл глаза, сосредоточился на девяти восемнадцати, весь в мыслях обо мне, и не слышит звонка телефона.
Наши с мамой каникулы продолжаются. Время от времени звонит папа, и, когда Монджо рядом нет, я вольна говорить с ним, как мне хочется. Папа сказал, что приедет в августе и повезет меня куда-нибудь на неделю. Мама молчит, когда я спрашиваю ее, правда ли это. Когда под конец каникул папа действительно приезжает, меня уже нет.
Я уезжаю к Жанне. Ла-Февриер – это большая ферма ее дедушки и бабушки на берегу реки, в Эр и Луаре. Ее бабушка чистит фасоль и ругается, что мы таскаем стручки и грызем их сырыми, и мне так это нравится. Ее дедушка разрешает нам скатываться с круглых тюков соломы. Родители Жанны поставили нам палатку из простыни. Мы ухаживаем за утятами и ездим на велосипедах за яйцами. Купаемся в речке, играем в рыбалку с удочками из палочек, хоть ничего и не ловим. Играем в переодевания, цепляем прищепки для белья к панамкам, чтобы они походили на ковбойские шляпы. Наряжаемся к ужину, и бабушка с дедушкой всегда говорят, какие мы красивые. Этим летом брат Жанны приехал в увольнение. Он служит в армии. Он приехал со своим лучшим другом Андре. И этот Андре очень красивый – я так думаю и ничего не могу с собой поделать. Хотя он совсем не напоминает мне Монджо. Когда Жанна забирается на колени к старшему брату, потому что скучает по нему и недовольна, что они так редко видятся, я подхожу к Андре, и он разговаривает со мной как с маленькой. Мне это нравится. Мы с ними ездим на машине на деревенский рынок. А однажды вечером там устраивают танцы, и мы хотим пойти, но Жанниным родителям неохота. Зато ребята хотят и согласны взять нас с собой. Они покупают нам мороженое, и мы смотрим, как все танцуют. А потом тоже выходим танцевать, вдвоем. Я все время поглядываю на Андре и думаю, догадается ли он вытереть ноги, перед тем как войти. И в какой момент он мне это предложит. Я смотрю ему прямо в глаза, когда танцую с Жанной. Он отводит взгляд. Они все так делают, мужчины старше меня, когда я на них смотрю.
Я признаюсь Жанне, что влюблена в Андре. Она смеется, а когда видит, что я серьезно, и вовсе заливается:
– Да ты с ума сошла, Алиса, ему двадцать четыре!
У нее есть старший брат, а она ничего не понимает, бедняжка. Ничегошеньки не понимает ни в мужчинах, ни в женщинах, ни в том, что происходит между ними. Монджо прав, возраст тут ни при чем. Возраст – это оправдание для неспособных к любви. Я решаю свести Андре с ума. До конца каникул я совершенно сведу его с ума. А когда вернусь, все расскажу Монджо.
12
Из коллежа я выхожу в гробовом молчании. Мама предложила сначала перекусить в кондитерской. Она настаивает, чтобы я выбрала пирожное или еще что-нибудь, что захочу, но я беру только бутылку «Перье». Она расстраивается.
– Ну же, Лили, расскажи, что случилось, на тебе лица нет, что-то с учебой? Наверняка у тебя проблемы с учебой…
Я уверяю, что нет, и тогда она вспоминает о нашем утреннем разговоре.
– Это из-за нас с Монджо? Ну, из-за того, что я тебе сказала… Про нас с ним… Ты расстроена? Сердишься? Ты этого не ожидала, да?
Чернее черного. Мне хочется рассмеяться ей в лицо или сказать, что она все придумывает. Я вижу ее ласковые глаза, и они меня злят, вот только все равно хочется в них растаять, сказать ей «мама», и я говорю, и она отвечает:
– Да, моя Лили, я тебя слушаю, расскажи мне…
Но я не могу. Мама отняла у меня Монджо. Что мне еще сказать? Она отнимает у меня Монджо в тот самый момент, когда я не знаю, хочу ли и дальше с ним видеться, и тут же сообщает, что он будет жить с нами. Значит, я должна уйти. Сегодня утром я хотела поговорить с мамой. А в обед поговорила с Монджо. После этого я была во всем уверена. Монджо все делает за нас обоих, Монджо одержим нами, для Монджо нет другого выбора, кроме нас, и вот пожалуйста, мама расписывает мне, как нам будет хорошо и как весело – ведь Монджо такой веселый, правда? – и мне хочется выть. Рассказать сейчас? Если она так влюблена, как кажется, то все равно мне не поверит. И потом, что рассказать? Про палку, коврик, конфеты на высунутом языке, да разве я могу об этом кому-нибудь рассказать? А если это любовь?
А если правда сказать, честно и прямо, если объяснить маме, что все решено, то есть что мы поженимся, хотя, с тех пор как у меня начались месячные, все у нас стало сложнее, если сказать, что я уже не знаю, продолжать ли эти отношения, потому что он уже не тот ласковый Монджо, он все чаще несправедлив ко мне, например, когда замечает, что какая-то девочка лазает лучше меня, или когда говорит, что я поправилась и что когда-нибудь у меня отвиснет грудь, так гордо стоять торчком она со временем перестанет, а если еще рассказать, что Монджо предложил как-нибудь на выходных пригласить к нам маленькую девочку и сделать ей мурашки, потому что ей не хватает любви, если рассказать все это, будут ли тогда последствия? Мне пятнадцать, неужели я не знаю, что такие, как Монджо, вне закона? Знаю, так почему же не рассказала? Потому что у нас с ним любовь – или была любовь. В последнее время я его больше не люблю, но, если бы не секс, может, еще любила бы? И потом, пригласить девочку я отказалась, я знаю, что все было бы плохо, и он не стал меня заставлять. Он никогда меня не заставлял. Ну, почти.
Пока я говорю сама с собой – Анна, скажи то, Анна, скажи это, – мама рассказывает, как у них началась любовь.
– Вот ведь забавная штука – жизнь, моя Лили, Монджо менял девушек как перчатки, я уже ни на что больше не надеялась, а потом мы вдруг поняли, что любовь-то вот она, совсем рядом, все та же, понимаешь, я очень влюблена, и я так рада, что ты уже его знаешь и так его любишь!
Ладно, хватит соловьем разливаться. Теперь шопинг. Ночнушку? Нет, мама, я же сказала, нет; особенно под одной крышей с Монджо. Пижаму еще куда ни шло, но никакой веселенькой ночнушки для девочки моих лет, как ты говоришь, никаких более открытых купальников, чем мой, в котором я хожу на плавание, темно-синий, как у пловчих из Восточной Германии, никаких юбок, никаких колготок, никаких ботиночек, я ничего не хочу, мама. Нет, хочу. Я хочу в школу-интернат.
Что, Лили?
Мама показывает мне джинсовый сарафан. Вид у нее довольный.
– Как на тебя сшит! Смотри, как мило!
Я соглашаюсь на сарафан. Монджо сможет ходить в гости снизу, а руки засовывать с двух сторон. Я готова согласиться и на топ без рукавов, который она мне протягивает, он пойдет к сарафану. В конце концов, теперь мы будем соревноваться за его внимание. Через секунду я замечаю в магазине другую девушку, она выбирает джинсы, а отец дает ей советы. Она примерила уже две пары и говорит, что выглядит в них слишком толстой, и я слышу, как папа отвечает, что она красавица, что они будут бегать каждые выходные и лишние килограммы улетят; когда они выходят из магазина, вид у нее довольный. Она держит его за руку. Спасибо, папа. А может, А-МЕ-РИ-КА? Алло, пап, забери меня; у нас с мамой все не очень, потребуй опеку, добейся ее, собакам Кейт я не помешаю.
Вот только если я скажу папе, огребет мама. И Монджо до кучи. Монджо, бородавка-паразит, которого папа терпеть не может. Он скажет, что мама плохо меня воспитала, лишит ее родительских прав, а она ведь столько сделала для меня, она не переживет этого, покончит с собой.
Мама выдвигает новое предложение: макияж. Что, если в выходные, когда я хожу на вечеринки, мне немного подкрашивать ресницы? Любая девушка была бы от такой идеи в восторге, утверждает мама, но не я.
«У тебя такие длинные ресницы, Анна, пощекочи мне ими шею».
Потом мы идем в супермаркет, мама хочет устроить сегодня праздничный ужин.
– Жареный цыпленок? Паэлья? Чего бы тебе хотелось? – пытает она меня. – Давай, выбирай! Мы сегодня празднуем!
– Нет, я выберу! – встревает Монджо, он присоединился к нам в супермаркете. – Все путем, девочки? – спрашивает он, как обычно при встрече с нами.
Мама улыбается ему, немного смущенная новым положением дел: они вместе. Она приподнимается на цыпочки, чтобы поцеловать его, а он, не обращая на нее внимания, мурашит мне волосы, как всегда на людях, то есть по-быстрому: вроде как дружески гладит по голове. В моем воображении волосы извиваются лианами. Мама держится скованно. От перемены их статуса ей неловко. Непросто, наверно, когда лучшие друзья становятся любовниками. Она потеряна, бедная. Я – другое дело. Мы с Монджо врем как дышим слишком давно, нам проще. И потом, нам необязательно говорить, чтобы понимать друг друга. При виде прокладок в тележке он смотрит мне прямо в глаза. Я чувствую упрек. А ведь я делаю как он сказал: