– Будем есть мидии, собирать ракушки и мочить ножки! – говорит она и гладит меня по голове. Не понимаю, почему она на меня совсем не сердится, возможно ли на меня не сердиться. И вдруг, не знаю, кто это говорит внутри меня, наверное, Анна, но кто-то говорит:
– Мама, позвони Монджо, мы его обидели, пусть он поедет с нами в Трувиль.
Я слышу себя, как будто за меня говорит кто-то другой. Как бы мне хотелось, чтобы мама услышала мой внутренний голос, тот, что твердит совсем другое, мамочка… Пойми, Монджо не для тебя, ведь у него есть я.
– Ну что ты, моя Лили, – отвечает она, – Монджо может подождать, и потом, я не поведусь на истерики! Не знаю, какая муха его укусила, но ты не волнуйся, мы поедем вдвоем, и точка.
Но ведь есть еще ее телефон. Он трезвонит непрерывно. Это Монджо, Монджо не унимается, Монджо звонит среди ночи, и я прошу ее ответить:
– Давай, мам, уладь это дело, скажи, что мы заедем за ним завтра утром…
Она берет трубку и смеется, наверно, он рассказывает ей что-то смешное или кого-нибудь пародирует.
– Ты уверена? – спрашивает она меня одними губами.
Я киваю и ухожу в свою комнату. Закрываю дверь, и на меня обрушивается большой синий мат. У меня два сообщения, одно от Эмили: «Алиса, почему ты ведешь себя так странно?», и от Октава, он пишет: «Я сегодня не въехал, и в тот раз не въехал, я вообще не въехал. Ну и ладно. Забей».
Я забила, но заснуть не могу.
17
Папа улетел. Ему же хуже. До понедельника мы с Монджо в Трувиле, едем на мотоцикле, только маме об этом молчок. Ей он сказал, что мы поедем на машине. Как же мне нравится всех обгонять! На заправке он пьет кофе и смотрит в телефон, а я спрашиваю, как поживает Элен.
– Элен? Какая Элен? – отвечает он.
– С которой ты был на Сардинии!
– А! Понятия не имею… Мы больше не встречаемся.
Вот так, Монджо приезжает на каникулы с девушкой, а потом больше с ней не встречается. Пожалуй, мама права, когда называет его донжуаном. Я спрашиваю, поссорились ли они, а он говорит, что, на его вкус, она слишком приставучая. «А-а». Он говорит, что я ужасно милая, когда так отвечаю. Он наклоняется к самому моему уху и говорит: «А-а, ты у меня одна, малышка А-А», и в ухе у меня сразу намерзает ледышка, я слышу хуже, и миндалины смыкаются. Обычно горло перестает болеть, когда он заканчивает. Мы садимся на мотоцикл, а ледышка не тает, он говорит, что в отеле будет балкон, что мы поужинаем в номере. Мама научила меня не ломаться, и я не спрашиваю, почему бы нам лучше не поужинать в ресторане. Сегодня суббота, думаю я, послезавтра домой. Время пройдет быстро.
Первым делом мы идем на пляж. Погода хорошая, и люди сидят там допоздна. Целыми семьями и компаниями, расстилают полотенца, играют в бадминтон, чокаются бокалами розе, и мне кажется, что в одной из компаний я вижу мамину шевелюру. Монджо читает и потягивает розе, он тоже взял на пляж бутылку. Группка детей играет в карты. Нет, это другая женщина, не мама. Она кричит дочери: «Армель, а ну-ка давай кончай, я тебе сколько раз говорила!» Мама никогда на меня так не рявкает.
– А ты знаешь, что значит «кончать» на языке любви? – спрашивает Монджо, поднося стакан к губам.
– Это когда кончается любовь? – говорю я.
– Вот и нет, – отвечает он и протягивает мне свой стаканчик.
Я смеюсь, мне десять с половиной, я не пью вина. Он уговаривает меня пригубить:
– Вот увидишь, оно сладкое, почти не пахнет алкоголем.
Я сую в стаканчик нос и со смехом отдергиваю голову.
– Фу!
Вдруг рядом с нами останавливается пара.
– Жорж? – восклицает женщина. – Это ты?
Он оборачивается и вскакивает на ноги. Женщина – Флоранс, а мужчина – ее муж Клод. Бывшие соседи Жоржа, когда у него был здесь дом. Он представляет меня как дочь своей лучшей подруги, и это меня успокаивает. Иногда я боюсь, что он ошибется, забудет наш секрет и представит меня как свою маленькую жену. Флоранс приглашает нас на ужин, и он соглашается. Мы договариваемся прийти к ним через час, нам как раз хватит времени отнести вещи в отель. Я прыгаю от радости, Флоранс говорит, что здесь две их дочери, одной – пятнадцать, другой – десять. Образ папы в очереди в аэропорту стирается, я предвкушаю классный вечер, ведь Клод упомянул картошку фри, а Флоранс – стол для пинг-понга. Будет настоящая вечеринка в честь конца каникул. В номере отеля одна большая кровать. Девушка на ресепшене извиняется, что не получилось предоставить две отдельные кровати, но сейчас высокий сезон, и не хватает матрасов.
– Ничего, поспишь с папой! – весело говорит она, протягивая мне ключ от номера двадцать три.
Монджо открывает дверь, и я выбираю свою сторону кровати. Ту, что ближе к окну, на случай если в дверь ворвется какой-нибудь злодей. Монджо сразу раздевается, чтобы принять душ.
– Ты давай тоже, – говорит он мне, – идем, примем душ вместе, чтобы не опоздать к Флоранс и Клоду.
Я думаю о корове у дедушки и бабушки Жанны, Рыжухе: о ее вымени, как от нее хорошо пахло и как она всегда мычала, когда мы давали ей свежую траву. Думаю о папе, как он сидит на корточках у моего велосипеда и накачивает шины, чтобы научить меня кататься. Монджо вскрикивает. Я боюсь, что сделала ему больно, но нет, уф, он мне улыбается. Он закончил. Горло больше не болит.
Комната Инес и Паолы на втором этаже. Спустилась только Инес, младшая. Флоранс зовет Паолу, но та не идет, и тогда она предлагает нам с Инес пойти наверх поиграть. «И скажи сестре, чтобы пришла поздороваться с Жоржем!» У них двухэтажная кровать и красивые одеяла в цветочек, и они обе очень славные. Они расспрашивают меня обо всем на свете, достают коробки с игрушками, костюмы. Я выбираю костюм Робин Гуда, а Инес надевает красивый наряд Покахонтас. Внизу Флоранс выжимает лаймы, а Монджо показывает ей, сколько рома надо налить в стакан, чтобы приготовить ти’пунш. Они видят нас в костюмах и смеются, предлагают взять наверх закусок и печенья, и мы набираем тарелку. Монджо подает мне оливки и наклоняется, чтобы шепнуть прямо на ухо:
– В следующий раз надень лучше платье, маленькая принцесса…
В ухе тут же опять намерзает ледышка. Мы с Инес поднимаемся по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Паола хочет знать, кем я прихожусь Монджо, и я объясняю, что я дочь его лучшей подруги.
– И он увез тебя на выходные? – спрашивает она.
Я объясняю, что папе пришлось уехать в Соединенные Штаты, а Монджо хотел меня порадовать. Свозить на море и все такое, подышать йодом перед школой.
– Он хоть тебя не обижает? – спрашивает она.
И тут в дверях появляется фигура Монджо.
– Ну что, Паола, не хочешь поздороваться со стариной Жоржем?
Инес продолжает перебирать и предлагать мне игры, а Паола пятится, и взгляд у нее холодный. Она похожа на тех девочек с покрасневшими лицами. У меня сжимается горло, а Монджо шутит над их ковриком в виде схемы парижского метро и спускается в гостиную. Вскоре Флоранс приносит нам ужин, чтобы мы могли поесть, не скучая за столом со взрослыми. Паола какая-то странная, все время смотрит на меня, как будто хочет что-то узнать, не спрашивая. Она предлагает, чтобы я осталась ночевать. Говорит, что Монджо может вернуться в отель, а завтра мы все встретимся на пляже. Инес хлопает в ладоши, отличная мысль: она сбегает вниз и просит маму меня пригласить. Я иду следом и широко улыбаюсь, когда Флоранс соглашается:
– Ну конечно, оставляй ее у нас, Монджо, а завтра встретимся и позавтракаем все вместе на пляже! Ты спокойно выспишься в отеле, а девочки переночуют вместе!
Но я слышу, как Монджо отказывается, он-де за меня отвечает, а моя мама очень «строго» относится к таким вещам.
– Мы можем ей позвонить, Монджо, – говорю я, – она наверняка согласится.
Но он обрывает меня улыбкой, отсылает нас наверх:
– Идите играть, девочки, у вас весь вечер впереди…
Я понимаю, что это «нет».
Вечером в отеле он, немного пьяный, идет в туалет, не закрыв за собой дверь. На мне ночнушка с принтом из клубничных мороженок. Я двигаю ногами в постели, как будто боюсь утонуть. Мне говорили, что, если попадаешь под лавину, нужно плыть брассом, чтобы выбраться. Я думаю об этом, когда он подходит ко мне. Мысленно зову маму, рассказываю ей, что у меня новая подруга, очень славная, что завтра утром я встречусь с ней на пляже, но вот ее сестра какая-то странная. Во всяком случае, Монджо ей не слишком нравится. И это, кстати, взаимно. Перед тем как погасить свет, Монджо говорит:
– Эта Паола настоящая зазнайка, и лгунья к тому же. Мы когда-то жили по соседству, и я точно знаю, что она нехорошая девочка! Поэтому я и не хотел, чтобы ты ночевала у них. И вообще, завтра мы пойдем на пляж в Довиль, он больше и гораздо лучше, так что с ними мы больше не увидимся!
Я молчу. Не могу признаться Монджо, что мне хочется увидеться с Инес. Я вспоминаю их дом, цвет фасада и думаю, что, если мы пройдем мимо него по улице, я запомню улицу, номер и напишу ей. Это будет мой секрет. От Монджо пахнет спиртным. Он шлепает меня по всему телу. Извиняется, когда слышит, что я плачу. Когда люди влюблены, то шлепки и пощечины – это ласки. Слова – всего лишь поэзия.
18
Монджо и мама забронировали один и тот же отель в Трувиле. Он – пять лет назад. Она – сейчас. Я запомнила картину в холле: бегущая собака в костюме-тройке. Когда мы приехали, мама попросила дополнительную комнату, не для Монджо, конечно, а для меня. Она оказалась на другом этаже, и маме это не понравилось, но я заверила ее, что все в порядке.
– Если что, есть телефон, – подхватывает Монджо, толкая ее локтем.
– Я сумасшедшая мать, – шутя извиняется она.
Мы расходимся по комнатам. Моя под самой крышей. С какой стати я приехала сюда на выходные с Монджо, моим как бы будущим мужем, и мамой, которая с ним спит? До того, как ложиться спать, еще целый день. Целую субботу терпеть неестественное поведение мамы и грубость Монджо, который уже стучит в мою дверь. Он пришел под предлогом отдать мое полотенце, которое было в маминой сумке. Он садится на кровать и смотрит мне прямо в глаза. Это не взгляд изнутри, нет, так смотрел папа, когда ушел от мамы, взгляд, полный тревоги и боли. Он говорит: