Принял меня не первой молодости господин в необыкновенно франтовском сером пиджаке с радушною улыбкою, игравшей на его огромных губах, с минимумом орлиного носа на непомерно широком лице и с глазами, имевшими вид двух налитых лаком узких щелей. В глаза бросались чрезвычайная белизна его улыбки, изящество крошечных рук и ног (характерные признаки всего японского племени).
Не берусь решить, на каком языке произнес он фразу, из которой я явственно понял только то, что все мои попытки вести с ним дальнейший разговор не приведут ни к чему вовсе. И даже знакомые звуки, исходя из его уст, отзывались как-то странно и глухо в моих ушах, точно весь рот его был устлан внутри неким пушистым войлоком.
Случайная встреча с послом Ивакура
Но усердие, как говорится, превозмогает всё, и мне удалось-таки устроить с добродушным японским генералом, явившимся к самому Бисмарку в качестве военного агента, нечто вроде ланкастерского взаимного обучения, в результате которого у меня через полтора года уже получилось то элементарное знание разговорного и письменного японского языка, для приобретения которого академическим путем в Париже требовался четырехлетний срок. И когда, уже в 1873 году, в Швейцарию явилось японское посольство, объехавшее целый свет, то я решительно был в состоянии не только говорить и переписываться с ними на родном их языке, но и понимать даже их французских переводчиков, называвших словосочетанием «Фотэру дэ Бэругусу» тот известный Hotel de Bergues (в Женеве), где чрезвычайным представителям Микадо пришлось выдержать несколько месяцев заключения. И случилось сие потому, что тем временем обанкротился знаменитый американский банкирский дом «Bowls & С», куда они догадались поместить все свои деньги, предназначенные на кругосветное путешествие.
Во главе посольства стояли три лица, и разыгравшие в целом главнейшую роль в движении, результатом которого было коренное изменение государственного устройства Японии и окончательное выступление этой так долго замкнутой для целого света страны на путь международных сношений и прогресса. Захватив уже фактически всю верховную власть в свои руки, они командировали сами себя, равно как и друг друга, в кругосветное посольство для того, чтобы доподлинно ознакомиться с различными течениями политической жизни в Америке и в Европе, о которой имели до тех пор очень смутные сведения по китайским переводам европейских газет и книг, а так же по личным сношениям с дипломатами и негоциантами в Эдо и в Йокогаме. И выдавая себя при европейских дворах за подчиненных второстепенных 11 ра вительственных агентов, они с ловкостью истинно восточных П1()дс1! эксплуатировали свое инкогнито.
Ивакура - поклонник Петра великого
Официально роль главы посольства играл Ивакура, впоследствии вице-канцлер (удайдзин), пускавший, в случае надобности, пыль в глаза своим кровным родством с царствующей фамилией. В Европе немногие шили, что этого рода придворная аристократия (кугэ) с давних пор не имела уже никакого политического значения, что именитейшие её члены (в том числе и сам Ивакура до революции) снискивали себе скромное пропитание в качестве учителей этикета или метрдотелей в замках владетельных князей или же наследственного диктатора (сегуна9 ). Изящного вида небольшой старичок с вдумчивым взором, Ивакура отличался сановитою обходительностью. Он чувствовал себя неловко в европейских одеждах и пользовался каждым удобным случаем, чтобы обменять их на традиционную японскую кофту и халат. Он был восторженным поклонником Петра Великого и из своего путешествия вывез богатейшую коллекцию портретов преобразователя России, а так же, похоже, уверенность, что ему самому лично уже не суждено задавать руководящий тон внутренней политике представляемого им правительства. Верхом его возможностей было введение в Японии европейского законодательства (* Одним из энергичных инициаторов введения европейского государственного и гражданского права был крупный политический деятель Японии. Это Симпэй (1834- 1874гг.), имевший большое влияние на Ивакура Томоми.) для того, чтобы отнять у иностранных государств повод к сохранению так называемой внеземельности, в силу которой живущие в стране европейцы были неподвластны местным властям. С отменою этой внеземелъности Ивакура обещал европейским дворам полное открытие Японии иностранцам.
Окубо Тосими и Кидо Такаёси мыслят по-разному
Тем практическим знанием, которого существенно недоставало I (накурс, обладали в высшей степени оба его товарища: министр внутренних дел Окубо, рослый мужчина, лет за тридцать, с густыми черными бакенбардами, с фигурой отставного военного и с чиновничьим складом чувств, и Кидо, министр народного просвещения, высокий, худощавый, с измятой физиономиею старой бабы и с педантической угловатостью манер. Оба они происходили из небогатых и нетитулованных дворян и оба с молодых лет состояли фактотумами10. Первый - при князе Сацумском, второй - при князе Нагато или Тёсю 11 , т.е. при двух самых могущественных и воинственных из японских владетельных князей. Власть, которую они успели приобрести над своими законными повелителями, простиралась до того, что они-то, собственно, и побудили этих князей подписать достопамятный адрес об отмене феодального строя - адрес12, который в новейшей японской истории соответствует знаменитому провозглашению во Франции «Des droits de I "homme». До своего появления в Швейцарии Кидо и Окубо13, действовавшие до тех пор вполне согласно, успели уже окраситься каждый своим особым политическим оттенком: Окубо прельстился французскою централизацией и с любовью занимался в Париже изучением сложного механизма сенекой префектуры и наполеоновских законов о печати, Кидо же мечтал о создании японского парламента и с замечательною прозорливостью скоро усмотрел, что Швейцария со своим вековым общинным строем представляется превосходною политическою школою для государственного деятеля такой страны, которая, как Япония, при территориальной ограниченности представляет, однако же, большое разнообразие областных и исторических особенностей...
На работу в Японию по приглашению из Сацума
Мое чисто случайное знакомство с японским посольством сгладило очсш. многие из затруднений, казавшихся непреодолимыми на первый взгляд. Раннею весною следующего года я уже был приглашен для устройства в японской столице вольной школы на деньги, которые были даны правительством самураям14 (т.е. офицерам и чиновникам Саццумского княжества в награду за участие в революции 1868 года, имевшей своим последствием уничтожение военной диктатуры и восстановление (хотя бы номинальное) единой и нераздельной императорской власти в стране в целом.
Школе этоой не суждено было осуществиться, и, не доехав еще до Японии, я оказался без собственного ведома зачисленным в коронную службу при министерстве Народного Просвещения. Результаты своего изучения Японии по личным наблюдениям, по японским книгам я уже изложил в объемистом сочинении15. На страницах же сиих трудов я хочу поделиться с читателем впечатлениями более субъективного свойства, которым не было места в специальном этнографическом и историческом труде.
II. В ПРИБРЕЖНЫХ ВОДАХ ЯПОНИИ
В бурных водах у берегов Японии
Пятидесятидневное плавание наше близилось к концу. Обыкновенно путешествие от Марселя до Йокогамы занимает не более 45 дней, но нам решительно не везло: несмотря на благоприятное время, непогоды задержали нас и в Средиземном море, и в Индийском океане, между Аденом и Цейлоном, а при выходе из пролива Формозы к японским берегам нам пришлось выдержать четырехдневную бурю, обломавшую две лопасти у винта и значительно попортившую корабельный руль. Его пришлось заменить спущенными в воду пустыми бочками из-под анилиновой микстуры, задумавшей прогуляться в Японию под псевдонимом красного вина. Давно уже замечено, что в странах, обращающих свои взоры на путь европейской цивилизации, по первой всегда бывает ненасытный спрос на скорострельное оружие и спиртные напитки.
Четырехдневная буря, измучившая пассажиров и матросов, давно прошла, но на французском почтовом пароходе, почему-то окрещенном русским именем «Volga», царствовало напряженное уныние. Высокий, сутуловатый капитан, в форменной фуражке с давно почерневшими галунами и в каком-то истасканном кобеняке, вроде старушечьей ватной кофты, расхаживал ожесточенными шагами по мокрой палубе
так скоро, что можно было подумать, будто его громадные сапоги с раструбами, в которых до полбедра исчезали его сухопарые ноги, происходили по прямой линии от семимильных предков, пользующихся такою громкою известностью в детских россказнях целого света. Встречаясь с тем или другим из немногочисленных своих пассажиров, он бросал на него свирепый взгляд своих маленьких серых глаз, обросших со всех сторон щетинистыми седыми махрами бровей. Впрочем, большинство из путешественников попряталось по своим каютам и койкам, настойчиво стараясь отдохнуть после только что перенесенной передряги. Но усилия их, тем не менее, не увенчались вожделенным успехом!
Задержка из-за тумана
Мы плывём в волнах Куросио, или (в переводе с японского) «Черного течения», согревающего японские берега своими теплыми водами, но, увы, негостеприимного и весьма капризного. Даже ничтожный противный боковой ветер поднимает в нем невыносимую зыбь, и почти тропическое солнце этих мест оказывается не в силах пронизать своими лучами вечно носящиеся над нами туманы и мглу. Французская «Волга», неуклюжий, непомерно широкий и глубокий пароход с престарелою машиною, еле продвигается вперед, жалобно треща и кряхтя, перекидываясь во все стороны как-то без толку, точно он совершенно деморализован только что выдержанною борьбою и утратил в ней всякое сознание собственного достоинства и выдержку. Его сильно наклоненная труба утомленно пыхтит и сопит, покрытая почти доверху, как болезненными наростами, грязноватыми кристаллами морской соли. На борту колыхается, как труп висельника, на высоком крючке остов разбитой волнами шлюпки. На календаре 30 мая. Термометр на стене кают-компании как будто застыл на черте, намеченной «temperature des verres a*soie»