16, a анероидный барометр в ближайшем соседстве с ним тычет заржавевшею своею стрелкою в полинявшую надпись «Variable»17.
Все эти мелкие подробности замечаются мною с какою-то болезненною многозначительною машинальностью, а в душе такое настроение, как будто на свете вовсе не существует ни мая месяца, ни теплых дней. Как будто с незапамятного времени тянется все один и тот ホパ неприглядный Поприщинский день без числа, и конца ему в йудущсм нс предвидится вовсе. Местность кругом представляет собой подобие котла, наполненного густыми грязно-белесоватыми парами, на дне которого клокочет черная свинцовая масса. Глаз напрасно старается рц 1пичить что бы то ни было в этой мутной мгле, которая дышит на нас ри |дрпжаю1цим холодом... И негостеприимные японские берега так и in- ирос гупают, кажется, ни своим вечным волнением, ни полумраком.
Никем не порабощенная Япония
Собственно, этой их негостеприимности маленькая Япония и обязана тем, что она среди своих вечных междоусобий и смут никогда не знавала иностранных завоеваний. Многочисленная флотилия, которую хан Хубилай 18 дважды посылал для приведения в субординацию сиих кичливых островитян, которые одни на всем крайнем Востоке осмеливались не подчиняться ему, потерпела печальную участь «армады» Филиппа II в компании против Англии. И эти неудачи грознейшего из азиатских завоевателей упрочили в Китае за японцами репутацию неукротимости и непобедимости, которою они пользуются там еще и до сих пор. Правда, с того времени они нередко обновляли и поддерживали ее своими смелыми нападениями на Корею.
В XVI столетии, когда Испания и Португалия деятельно заботились об утверждении своего господства в этой части Тихого океана — так называемого «Средиземного моря будущего», — им, однако, и в голову иг приходило захватить силою Японию, как были захвачены, к примеру, более доступные Филиппинские острова. Пришлось обратиться к ловкости иезуитов, которые, однако, в этом случае вовсе не оправдали своей макиавеллической репутации, а сами попались впросак и, обратив уже половину Японии в католичество19, должны были с позором бежать из нее, закрыв и другим европейцам доступ в неё на целых почти три столетия.
Даже в новейшее время плавание между Гонконгом и Йокогамой считается одним из труднейших и опаснейших в морской практике целого Света. Парусные суда разбиваются ежегодно в большом числе о скалы и рифы вдоль южного берега Японии, и французский почтовый пароход «Нил», вышедший из Гонконга за несколько дней перед нашей «Волгой», пошел ко дну в шести часах от вожделенного конца своего плавания, разбившись о скалы близ мыса Иро. Из двухсот человек пассажиров и матросов, бывших на нём, спаслось чудом только пятеро. Крушение это, драматические подробности которого мы только что узнали в Сингапуре, произвело очень неприятное впечатление на всю нашу пароходную публику и немало способствовало угрюмому настроению, господствовавшему в нашем маленьком обществе. Впрочем, положение и само по себе было незавидное. Мы сбились с дороги, не видели солнца уже целую неделю и совершенно не знали, под какими широтами находится наш пароход.
Прибрежные скалы полуострова Идзу
Внезапно ветер подул явно свежее и как-то сверху. Где-то за нами на горизонте блеснула полоска красноватого теплого света. И в то же самое время белесоватая дымка стала сгущаться перед самим кораблём, окрашиваться бархатистым сизым цветом, и неожиданно совсем близко, спереди и чуть левее, из волнистой воздушной массы выступили причудливые образы, в которых даже наши неопытные взоры легко могли угадать угловатые, капризные очертания прибрежных скал. Нашу «Волгу» притянуло поперечными течениями почти к самой оконечности полуострова Идзу, ограждающей с запада обширный залив новоиспечённого Эдо20.
На рубке произошло смятение. Штурманский офицер с полинялою и как-то заржавевшею физиономией парикмахерского помощника стремглав слетел с лестницы, на которую уже взбирались семимильные сапоги седого капитана, размахивавшего руками по направлению рулевым. Началось давно невиданное оживление - засуетились матросы, и воздух огласился отрывистыми восклицаниями на провансальском диалекте. Пассажиры вылезли из своих кают и бросились помогать матросам оттягивать и притягивать к борту пустые бочки, с помощью которых с грехом пополам приходилось управлять неповоротливым пароходом, так как руль еще не был исправлен. Из какого-то люка выглянула круглая, дурно выбритая физиономия в шелковой фуражке и с выражением объевшегося и невыспавшегося кота... Ею обладал голландский негоциант немецкого происхождения, наживший в Японии большое состояние на мелких маклерских операциях и теперь просаживавший его на грандиозных коммерческих предприятиях, ради которых он постоянно рыскал из Йокогамы то в Париж, то в Лондон, то в Нью-Йорк, то в Марсель. Бренча шпорами, зашагал по палубе усатый французский вахмистр, ехавший обучать возрождающуюся японскую армию тонкостям европейской тактики, но так полинявший от бурь этого плавания и так закутавшийся всякими шарфами и кацавейками, что вид его напоминал скорее старую курскую богомолку, нежели доблестного сына Марса.
Семнадцать студентов из Японии в полном смятении
Длинною вереницею выступили один за другим 17 юных японцев, толкавшихся года три по казенной надобности по университетам и академиям Франции, Англии и Германии, и теперь неожиданно вызванных своим правительством. Их всю дорогу томило недоумение: зачем они могли понадобиться ему? Наиболее живые и восприимчивые из них успели кое-как освоиться с практикою европейских жаргонов и биллиардной игры. Этих томила неизвестность судьбы, ожидавшей их в отечестве, и тоска по бульварам. Но большинство с фаталистическим равнодушием восточного человека выносило и эту неизвестность, и морскую болезнь, пользуясь несколькими часами отдыха для чрезвычайно сложной игры с товарищами в японские шашки и пожирая в невероятном количестве ананасы, мангустоны и бананы, закупленные предусмотрительно в тропических портах.
Один с отеческою заботливостью возился с огромною восковою куклою, купленною на выставке бульварного куафера. Другой вез, в нарочно для того заказанном ящике, какую-то трехтомную немецкую энциклопедию юридических наук издания 1827 года и сладостно жмурил и без того узкие блестящие свои глазки, говоря со мною о вожделенном мгновении, когда обстоятельства позволят ему наконец приняться за чтение этого совершенно неудобоваримого труда, к которому он относился с религиозным благоговением. Роль запевалы в этом интересном для меня кружке моих спутников играл бывший капитан армии князя Нагато. Имея лет 26 от роду, он по праву первородства играл роль старейшины среди чрезвычайно юных своих сотоварищей. К тому же он изрядно научился болтать по-французски и рассуждать на любые темы тоном, не допускающим никаких возражений. Он не вез с собою ровным счётом ничего, кроме шляпы от Gibus, разнообразной коллекции брелоков на щегольской цепочке и двух коленкоровых полосатых рубах. И даже самого его везли его же товарищи, купившие в складчину билет третьего класса, потому что он прокутил в Париже все выданные на возвратный путь деньги. Но сей факт нисколь не умолял его авторитета!
Торговец Гэндзиро - лучший попутчик в плавании
Вокруг меня егозил миниатюрный япончик чрезвычайно добродушного вида и необычайной на всем Востоке словоохотливости. Хотя, одетый, как и все, в европейское платье, он наружным видом своим и манерами очень резко отличался от остальных. То были все юноши из так называемого самурайского, т.е. служивого и шляхетного сословия, посланные своими феодальными князьями в Европу в видах приобретения там знаний и качеств, необходимых для будущих насадителей официального прогресса в своем отечестве. Тем временем сама феодальная система успела упраздниться в Японии и многочисленные эти стипендиаты оказались тяжелым бременем для министерства народного просвещения, которое и поспешило вызвать их из чисто экономических соображений поскорее домой. Гэндзиро, так назывался мой миниатюрный приятель, был представителем совершенно иного, только что начинавшего зарождаться в Японии типа. Владелец небольшой лавочки красного товара в Йокогаме, он с подвижностью прирожденного Фигаро стал собственным умом кроить и шить европейские сюртуки и пиджаки для стремящихся к просвещению своих соотечественников и для мелких сошек международной колонии в Йокогаме. Нажив на этом деле несколько сот долларов, он стал заниматься маклерством по торговле шелковичными червями, составляющими один из главных предметов японского вывоза. Торговля эта ведется, с одной стороны, японскими мужиками, никогда не видавшими в глаза ни иностранных своих покупателей, ни больших городов, с другой стороны — итальянскими и французскими коммивояжерами совершенно особой породы, известной под именем гренёров. В ней особенно выдающуюся роль играют почему-то бывшие гарибальдийские офицеры и declasses 21 самого разнообразного сорта: люди разбитные, предприимчивые и блистающие нередко очень разнообразными талантами, но постоянно полнейшим невежеством во всяких торговых и промышленных делах. Как ни прост был мой Гэндзиро, лет пять тому назад не знавший вовсе, что на свете существуют другие края, кроме богохранимой Японии и непобедимого Китая, векового источника порядка и цивилизации на весь свет, но и он скоро сообразил, что дело это ведется что-то неладно.
С патриотическою и маклерскою вместе с тем целью устроить торговлю шелковичными червями на более рациональных началах он на собственный страх отправился в Лион и в Париж, успел попасть там в кружок авантюристов, которые в несколько месяцев ощипали его догола. В таком виде он возвращался теперь в отечество, везя в своей маленькой, лоснящейся и маслянистой, как каменный уголь, голове какие-то новые грандиозные проекты, всегда неизменно добродушный, деятельный, веселый, перемешивавший свою неумолкаемую японскую скороговорку дюжиною искалеченных и некстати употребляемых европейских слов. Почему-то особенно полюбились ему слова