Из лодки вышли четыре пассажира в обыкновенных японских халатах, опоясанных внизу живота широким поясом. Отступление от традиционного национального убранства замечалось в них только в том, что волосы на их головах, остриженных коротко, были причесаны по-европейски, a la Titus (при первом же знакомстве с Европою вся молодая Япония отказалась почти как один человек от своей национальной мудреной и некрасивой прически).
Диалект Ёкогама неподдающийся пониманию
Пассажиры эти оказались братьями и приказчиками Гэндзиро, явившись приветствовать его тотчас по возвращении из далекого путешествия. Они изгибались под прямым углом, приседая и приложив ладони к коленям. Несколько раз проделали эту гимнастику, втягивая ртом воздух с захлебыванием и потом выпуская его с шипением, похожим на угрозу рассвирепевшей гусыни. Затем каждый из них, оставаясь в согбенном положении, говорил гнусливою скороговоркою очень длинную речь, состоявшую, по-видимому, из заученных наизусть причитаний и пожеланий. Напрасно напрягал я внимание и слух, чтобы уловить что-нибудь из этого длинного приветствия, с трудом долетало до меня из него порою то тут, то там одно понятное выражение или отрывочное слово. Пришлось убедиться на опыте, что тот литературный язык, которому обучал меня в Женеве японский генерал и которым говорят в парадных случаях или на собраниях в высшем обществе, имеет мало общего с йокогамским говором, который приходилось теперь мне слышать вокруг себя.
Запутанный японский язык
Кстати замечу, что американские миссионеры и английские посольские переводчики, первые начавшие писать о Японии со времени революции, приобщившей ее к хору живых современных народов, почерпнули свои филологические познания через маклеров, мелких купцов, лакеев и тому подобного серого люда портовых городов, преимущественно Йокогамы и Эдо27. Вследствие этого в европейских литературах установился теперь такой способ записывания японских слов и собственных имен, который очень часто делает их решительно непонятными для среднего образованного японца. К счастью говор Йокогамы и Эдо не очень сильно уклоняется от среднего японского языка, но говоры западной части Японии гораздо труднее и требуют, даже от японцев, совершенно специального изучения. Лучшим японским наречием считается то, которым говорят в прежней императорской столице Киото или Сайко. Этим же наречием говорят во всей северо-восточной половине Японии, которая заселилась в сравнительно позднейшие времена выходцами из всех других областей и провинций. Под опасением вовсе не понимать друг друга эти японские колонисты по обе стороны Сангарского пролива должны были научиться говорить одним, средним, всем для них обобщённым языком.
Японцы, мечтающие сбросить гнёт китайской культуры
Впрочем, в отношении языка, как и во всех других отношениях, Япония представляет такие усложнения и тонкости, о которых нелегко могут составить себе понятие люди, вращавшиеся в одной только индоевропейской или семитской среде. Китайская грамота недаром слывет по всему свету за образец чего-то донельзя головоломного, неудобоваримого, тяжеловесного. Япония в течение около полутора тысяч лет только и видела света, что в китайском окошке. В его демократическо-централистском строе она видела идеал всякого политического и общественного благоустройства, будучи самою природою устроена для того, чтобы быть по преимуществу страной маленьких автономных федераций. Отличаясь подвижным, восприимчивым умом, легким, остроумно-игривым нравом, японцы в течение долгих веков вгоняли себя в колодки академической китайской учености и пресной философии конфуцианцев. Этот прививной Китай на совершенно чуждом ему и глубоко самобытном стебле японской первобытной национальности разросся таким чудовищным цветком, подобия которому мы напрасно стали бы искать в культурной истории целого света. В настоящее время многие глубокомысленные европейские ученые и мудрецы позитивистского пошиба угрожают Японии всякими бедствиями за то будто бы легкомысленное увлечение, с которым она принялась прививать к себе европейские нравы, обычаи и порядки. Толковые же японцы -- а таких я встречал немало -- понимают ясно, что зло идет с несколько иной стороны: для того чтобы стать годною к жизни и к развитию при новых условиях, Японии прежде всего нужно было освободиться от китайщины, пронизавшей ее насквозь во всех отношениях, а для подобной внутренней переработки гребуются долгие годы.
Японский язык - смешение японского и китайского языков
Возвращаясь к тому замечанию о японском языке, которое, собе гиен но, и чавлекло меня в это долгое отступление, замечу, что японская, ;(ажс обыкновенная, речь вмещает в себе почти всю KirraiiiHHiiy, переваренную к тому же крайне оригинальным образом. Китайский язык в Японии вовсе не то, чем была кухонная латынь в средневековой Европе. Китайские слова, китайские метафоры, кига Некие понятия составляют живую и притом обыкновенно главнейшую часть живой японской речи всех классов населения! На коренным японском языке, т. е. на древнем ямато29,в отличие от китаизированного Ниппон 30 , говорят здесь только в особенно горжес гнем пых случаях: при императорском дворе, в синтоистских молитвенниках и храмах и по странному, на первый взгляд, но легко объяснимому (как окажется ниже) совпадению в многочисленной корпорации проституток. Во всех без изъятия других случаях в ход идет вышеупомянутая мешанина японского (ва)31 с китайским (кан)32, допускающая бесконечную градацию степеней и оттенков. Можно без преувеличения сказать, что японцы каждого сословия говорят своим особым языком, требующим, по крайней мере от иностранца, особого изучения. Независимо от местных особенностей самураи, т.е. шляхстиое, и Якунины3, т.е. служилое сословия, говорят здесь не так, как говорят купцы или работники. Язык же этих сословий в свою 2829 очередь отличается очень существенно от языка крестьян в каждом бывшем феодальном княжестве или даже в каждой области. Один и тот же японец говорит нескольких различных языках, обращаясь к лицам своего или чуждого ему сословия. И мужчины с женщинами разговаривают иначе, чем, к примеру, женщины говорят между собой. Нечто подобное сохранилось отчасти в бискайском языке, но только в значительно слабейшей степени.
Услужливые Дзин-рикися
На палубе французского парохода «Volga», прощаясь с ним, мне в первый раз пришлось слышать японских купцов, разговаривавших между собой. В отдельности, я без большого труда мог бы объясниться с каждым их них при помощи того среднего языка, которому я заблаговременно подучился в Европе, но здесь им было дело не до меня, и они, и сам Гэндзиро были совершенно поглощены вышеописанною встречею. Поражало в ней отсутствие не только всяких излияний, но и какой бы то ни было задушевности. Ритуал с шипением, захлебываниями и причитаниями длился добрых четверть часа. Несмотря на свой европейский костюм, Гэндзиро точно так же приседал, изгибался, придерживая колени ладонями, захлебывался, шипел, но не причитывал. Затем разговор их как-то сразу принял самый обыденный вид, как будто всего каких-нибудь полчаса тому назад они мирно обделывали свои маклерские и торговые дела в большой лавке на главной улице японского квартала Йокогамы.
Очень скоро два рысистых японца в синих нагрудниках и коротких голубеньких штанах, сшитых по образцу тех, в которых обыкновенно щеголяют калабрийские разбойники на балетных сценах, действительно, прикатили пас к воротам этой лавочки. Дзин-рикися (* человек-повозка, двухколесная повозка, в которую впрягался в качестве тягловой сипы человек, известна в Китае как «рикша»), т.е. тележки или, точнее, кресла на двух колесах, заменяющие извозчиков на японских улицах и больших дорогах, составляют одну из тех особенностей Японии, о которой всегда писали путешественники. Примечательно, что сами японцы считают, однако же, этих дзин-рикися одним из удобнейших подарков, сделанных им заморскою цивилизациею. Ни самые эти тележки, обтянутые обрезками европейской фланели и каемками от сукна, ни способ запрягать в них людей не имеют в себе решительно ничего японского. До прибытия сюда иностранцев громадное большинство японцев никогда не путешествовало иначе, как пешком. Ни экипажей, ни даже простейшего устройства телег здесь не существовало вовсе, а право ездить верхом составляло исключительную привилегию избранных лиц из военного сословия. Именитые люди иного звания заставляли себя носить в крайне неудобных ящиках с крошечными окошками, в так называемых нуримоно (* паланкин), отделанных с большою щеголеватостью и покоящихся на плечах целого взвода самураев при саблях и с обнаженными коленями. Для горных экскурсий существовали более легкие носилки в виде плетенки, привешенной на бамбуковом шесте, очень употребительные еще до сих пор под именем каго (* корзина, клеть).. С появлением европейцев какой-то спекулятор задумал устроить специально для них эти маленькие колясочки, сперва только в открытых портовых городах. Нововведение эго встретило необычайный успех, и в настоящее время такие дзин-рикися составляют самые распространенные средства передвижения по всей Японии. В числе двуногих рысаков, за 25 японских дзэни (* сэн - мелкая японская монета, 1/100 йены)(американских центов) в час впрягающихся в этот странный экипаж, в особенности в Эдо, мне указывали и на несколько сидзоков (* от японского "сидзоку" - клан, род), т.е. именитых дворян, лишенных революциею 1868 года даровых хлебов и не подготовленных воспитанием ни к какому более почетному и более призводителыюму занятию.