Но сегодня он, Маркин, ни за что не уступит!
А тут матрос неожиданно выпалил такое, отчего сердце у Маркина радостно забилось и даже глаза стали влажными:
— От имени всего экипажа прошу переименовать наш корабль! Кто такая эта самая Ольга? Купеческая дочка? Али святая какая?.. Долой Ольгу, да здравствует «Авангард революции!»
— Даешь «Авангард революции»! — требует народ.
Маркин кивает.
Возбужденные и злые возвращались к себе на корабль матросы «Вани». Да и было из-за чего: «Ольга» стала «Авангардом революции», «Олень» — «Борцом за свободу», «Пересвет» — «Борцом за коммуну».
У всех кораблей появились хорошие имена, а их канонерская лодка так и осталась просто «Ваня». Не смогли подобрать ей подходящего имени.
— Ежели хотите правду знать, то «Ваня» тоже хорошо, — бубнит Ефим Гвоздь и вздыхает.— Простое, хорошее русское имя. Это тебе не купеческая дочка.
— Так-то оно так, — соглашается Макар Петрович,— только обмозговать это дело треба. Тут, братцы, такое название надо, чтобы оно всех революционнее было!
— «Авангард революции» для нас самое подходящее, — подхватывает Петр Попов.
— Иди ты со своим авангардом знаешь куда?— огрызается Ефим Гвоздь, хотя ему очень нравится это название. — И вовсе не простой у нас «Ваня». Большевистский он.
— Это уж куда точнее. Насквозь большевистский, — соглашаются все.
И тут Всеволод Вишневский встает со своей койки. Глаза у него мечтательные. Они немного испуганно смотрят в светлый круг иллюминатора.
— «Ваня Коммунист» — вот как мы его назовем!— звонко говорит Вишневский.
Тишина такая, что Василий Никитин отчетливо слышит, как радостно стучит его сердце.
— Пошли к Маркину! — кричит Миша Хлюпик и от полноты чувств так хлопает Всеволода по плечу, что тот морщится.
Матросы выбирают делегатов и дают наказ: до тех пор сидеть в каюте у Маркина, пока он не утвердит название корабля.
Но Маркин даже спорить не стал. Он тут же вписал в приказ по флотилии еще один параграф, в котором говорилось: «Согласно просьбе личного состава, канонерскую лодку «Ваня» впредь именовать «Ваня Коммунист».
А утром, сразу после подъема флага, Маркин приказал построиться на берегу и объявил:
— С сегодняшнего дня мы Волжско-Камский отряд флотилии. Наша первейшая задача: разгромить беляков на Каме так же быстро и решительно, как мы это сделали здесь, на Волге. Это диктуется обстановкой. Еще в руках врага почти весь Урал, еще обливаются кровью наши люди в застенках Сибири и Дальнего Востока. В Сибири контрреволюция сейчас залечивает раны. Мы должны, мы обязаны стереть врага в порошок! И партия большевиков, и Советская Республика верят, что мы сделаем это!
ЧЕСТЬ—ПРЕВЫШЕ ВСЕГО
Звенят струны гитары, мечется в тоске голос:
Море яростно стонало,
Волны бешено рвались.
Море знало, волны знали,
Что спускалось тихо вниз.
— Будет, Петро. Не береди душу, — просит Макар Петрович.
Теперь только колеса «Вани Коммуниста» сокрушают тишину. День солнечный и теплый. Кама бежит навстречу флотилии цепочками маленьких водоворотов, зелеными шапками островов. На пологих берегах осины шелестят листьями, одетыми в багрянец и подернутыми позолотой.
Богатейший и красивейший край! Кажется, стоять бы только на палубе, любоваться бы многоводной Камой и дремучими лесами, которые огромной цветастой щеткой залегли по обоим берегам. Но белые ни на минуту не дают забыть о том, что они еще не добиты. Едва Волжско-Камский отряд вошел в Каму — увидели черную виселицу. Она медленно плыла по середине реки. Словно стыдилась, что ей довелось показать всем людям эти искалеченные, изуродованные трупы старика и мальчика. У повешенных на груди дощечки. На них злобной рукой накарябано лишь одно слово: «Большевик!»
Не чудите, ваши благородия! Эти люди самые обыкновенные крестьяне, которым стало невмоготу от ваших порядков. Миллионы таких людей на Урале и в Сибири. Их не перевешаете, не перестреляете! Не спасут вас ни иностранные капиталы, ни иностранные пушки!
Не только виселицы плывут по Каме. Много трупов несут ее волны. Мужчин, стариков, женщин и даже детей.
Вот поэтому и плакала, взывала к мести гитара в руках Попова. Вот поэтому и были хмуры, сосредоточены военморы, хотя Кама ласкалась к кораблям, хотя и манили к себе леса, хотя и серебрилась паутина, как праздничная канитель.
Все понимали, что бои на Каме будут длительными, упорными: Кама — живая дорога, по которой идут в центральные районы России хлеб, железо, каменный уголь. Владеть Камой — быть хозяином.
На Каме стоит много городов. Главный из них — Пермь. А Пермь — это железо со всех уральских заводов; Пермь — надежнейшие отряды рабочих, готовых умереть за Советскую власть. Через нее лежит путь к житницам Сибири.
Идет по Каме Волжско-Камский отряд. Впереди — быстроходные катера-истребители. Они разведчики. За ними степенно утюжат воду канонерские лодки и те самые миноносцы, которые пришли сюда по приказу Владимира Ильича Ленина. Миноносцы— узкие, длинные. Они словно разрезают реку: вода непрерывно разваливается у их штевней двумя пенными пластами. Создается впечатление: дай волю — миноносцы мгновенно рванутся вперед и сразу оставят далеко за кормой неуклюжие канонерские лодки. Так оно и есть. Быстроходны миноносцы. Мощнее на них вооружение. И даже настоящая броня есть. Они — главная сила
Волжско-Камского отряда. Вот поэтому на одном из них все время и находится командующий.
Но миноносцы идут концевыми: мелковата Кама для настоящих морских кораблей, да и на засаду можно натолкнуться в любой момент. А что значит потерять такой корабль?..
Пришлось вперед послать речные суда, которые и путь отыскивали бы и врага выслеживали. Для выполнения такой задачи нет корабля лучше «Вани Коммуниста». На нем идет и Маркин.
— Правый борт! Лодка на пересечку курса! — докладывает сигнальщик.
— Малый ход! — приказывает командир «Вани Коммуниста».
Опадает крутой вал зеленоватой воды у носа корабля. Сигнала боевой тревоги не было, но военморы выбегают на палубу: это первая лодка с живым человеком, которую увидели здесь, на Каме.
Прочно привязав лодку, ее хозяин не торопится лезть на борт парохода. Он проверяет: хорошо ли затянут морской узел, тычет пальцем в широких лещей на дне лодки, а сам внимательно ощупывает глазами моряков, толпящихся у борта. Взгляд его почти не задерживается на Маркине, но зато будто впивается в представительного Мишу Хлюпика.
— Мне бы начальника главного, — наконец, говорит рыбак и стягивает с взлохмаченной головы потрепанный картуз, порыжевший от воды и солнца.
— У нас,, папаша, здесь все начальники. Выкладывай, как перед попом, — снисходительно разрешает Миша.
— Дело, конечно, ваше... Только не каждому попу .все высказать осмелишься... Мне бы наиглавнейшего...
— Я —комиссар флотилии, — говорит Маркин.
Хитрые мужицкие глаза шарят по его лицу, одежде.
— Дело, конечно, ваше... А не врешь?
— Не я ли говорил тебе, Николай Григорьевич, чтобы ты оделся по всей форме? И главное — побольше побрякушек! Начальство на них беда аппетитное! — под общий хохот высказался Ефим.
Рыбак еще раз вскидывает на Маркина пытливые глаза, сгоняет со своего лица глуповато-виноватую улыбку и говорит неожиданно просто:
— Мины впереди стоят. Уходя, белые поставили.
Все невольно косятся на реку. А она кокетливо бьет волнами о крутой яр. Она не хочет сказать, где припрятала черные шары, одно прикосновение к которым — немедленная смерть. Смерть корабля и десятков людей.
— Поднять сигнал: «Курс ведет к опасности»! — приказывает Маркин.
Стопорят машины корабли отряда. Только тот миноносец, на котором находится командующий, осторожно подкрадывается к «Ване Коммунисту».
— Вот тут, на перекате, поставили поперек реки.
Мины стоят на Каме... Значит, без траления дальше нельзя идти. Значит, длительная стоянка... Только не хитрят ли белые? Может, хотят выиграть время, ну и подослали своего человека?
Все это проносится в голове Маркина, но спрашивает он самым обыденным тоном:
— А как ты узнал, что здесь мины?
— Мы рыбачили вон там, под яром, и вдруг — белые. — Лицо рыбака кривится. — Вскоре и баржу увидели...
— Какую баржу?
— Ту самую, на которой смертников возят... Баржа большая, и на палубе виселица. Завсегда на ней хоть один человек да висит.
— Заместо флага, значит, — зло цедит Миша Хлюпик.
— Увидели мы ту баржу и попрятались. А прошла баржа — белые мины начали ставить. Ну, как шары черные и рогатые... Ушли белые, а меня мужики здесь оставили. Чтобы предупредил, значит.
Искренне благодарили военморы рыбака. Даже обедом накормили, что по тому голодному времени было большой честью.
Маркин и командующий в это время совещались.
— Я вижу только один выход: немедленно начать траление, — сказал командующий.
— Значит, несколько суток торчать здесь?
— Что другое предложишь ты?
Горяч был Маркин. При матросах он старался сдерживаться, но тут выругался.
— И я ничего не могу придумать! Понимаешь? Ничегошеньки! Но нельзя давать белым передышку! Нельзя!
Командующий будто не слышал гневных слов Маркина, будто не заметил вспышки. Он сказал:
— Отдаю приказ о начале траления.
Маркин пулей вылетел из каюты командующего. Однако за порогом остановился, огляделся и взял себя в руки. На «Ваню Коммуниста» он вошел внешне спокойный. Только никому ни слова не сказал, а сразу поднялся на мостик.
Вот она, Кама. Широка... Пока протралят — не меньше трех дней будет потеряно... А что делать? Нужно искать! Нельзя давать белым время. Для
них даже один день—не просто день. День —множество загубленных жизней, украденные у народа хлеб, железо, уголь; день — новые ряды колючей проволоки, которую военморам придется рвать своей грудью. Да еще под проливным пулеметным огнем.