мь рублей четыре копейки в год выплачивалось нерегулярно, а помощь из дома была так скудна, что её едва хватало только чтобы не умереть с голоду.
И тут неожиданно пришло избавление. Какой то купец дошёл до самого государя и подал челобитную в которой перечислил все обиды, чинимые Лукой Мясоедом торговым людям.
Премьер-майора схватили и отправили в Тайную канцелярию, где по слухам люто пытали. Однако у Луки Мясоеда оказалась при дворе мохнатая лапа, и он сумел избежать каторги. Даже, говорили, повинился перед государем, и тот простил ему все немалые грехи. На съезжий двор премьер-майор, слава Господу и Пресвятой Троице, не вернулся. Я вообще больше не встречал его в Питербурхе.
Целый год офицеры, начальствующие над полицейской командой, менялись каждые два, три месяца. Никто долго не задерживался. Пока на эту должность не был назначен один из двух наших капитанов Аникей Петрович Плотников-Загорский. При этом он получил повышение в звании до премьер-майора.
Аникей Петрович был выходец из знатного боярского рода, но человек отнюдь не спесивый и во всех отношениях достойный. Получил образование в Европе, и даже если мне случалось лопухнуться, называл меня Артемием Сергеевичем, а не дураком, тупицей или бестолочью.
Дыбы Аникей Петрович при проведении следствия почти не употреблял. Только когда допрашивали сущего изверга, коему было поделом. С прочими же воровскими он, как правило, вёл задушевную беседу и так при этом умел припереть лихого человека к стенке, что тот сам во всём признавался.
Бумажной работы сразу поубавилось, так как Аникей Петрович предпочитал ловить разбойников, а не разводить волокиту. По этой причине я чуть ли не пол дня бил баклуши. Однако новый обер-офицер сам бездельничать не любил и другим не давал. Поэтому однажды, после Благовещенья, когда на реке сошёл лёд и порт наполнился разноязыким говором, он сказал мне:
— Ты тут Артемька сидишь, мух ловишь, а в порту опять жмурика нашли. Уже третьего за последнюю неделю.
— Узнали кто это?
— Ага. Штурман из Лиля. Его всего искололи кинжалом.
— Как на прошлой неделе англицкого капитана.
— Схватываешь на лету. Так вот, мои нюхачи узнали, что штурман этот вчера вечером вышел из аустерии Четырёх фрегатов под руку с гулящей девицей, которую раньше там никто не видел. И я подумал — наши убойцы действуют так: «маруська» цепляет в порту иноземного моряка, причём не простого матроса, а капитана или штурмана. Приводит его в своё логово, а там уже поджидает её «кот». Он кончает моряка. Они вытряхивают его карманы и пока темно переносят тело поближе к порту.
— И как прикажешь ловить таких разбойников? — Спросил он и тут же сам себе ответил. — Правильно, на живца.
До меня почти сразу с ужасом дошло, что живцом предназначено стать мне.
— У тебя Артемька хорошее лицо, — продолжил Аникей Петрович. — Простецкое такое, прямо Ванька-дурак из сказки. Оно как глина. Скульптор может изваять из него что угодно. И ты единственный из моих людей знаешь европейские языки, а потому можешь изобразить голландского моряка. Не струсишь?
— Не струшу, — обижено нахохлился я, хотя по настоящему ужас как трусил.
Вечером я нарядился голландским штурманом, приклеил накладную бороду и отправился в аустерию Четырёх фрегатов. До того мне не приходилось столоваться в этом знаменитом заведении, хоть от него до дома, где размещалась полицейская команда было рукой подать. Лука Мясоед таскался туда каждый день набивать брюхо. Он мог себе это позволить со своим жалованием в сто шестьдесят восемь рублей в год, даже если не считать существенную прибавку к оному от безобразного его воровства.
Приметы девицы были таковы: волосы светлые, красивая, одета в модное платье с весьма откровенным вырезом на груди, поверх бежевый шерстяной плащ. Аникей Петрович, так же ряженый, пошёл вместе со мной и сидел неподалёку пил кофею. Однако за весь вечер «маруська» похожая на ту, что накануне увела от сюда штурмана из Лиля, в аустерии не появилась. И на следующий вечер тоже. Тогда Аникей Петрович сказал чтобы я обошёл все питейные заведения в которых бывают иноземные моряки.
Удача улыбнулась мне на шестой день. Ко мне подсела пышнотелая молодуха, одетая как барышня из богатой семьи, в таком же плаще, какой был описан, и защебетала что-то по-французски. Я ответил ей на голландском, что французского языка не понимаю, а затем добавил по-русски, старательно коверкая слова, что она может говорить на своём родном языке. Та с радостью перешла на русский и сказала, что она является девицей благородного происхождения, почти что княжеского рода и безумно скучает в этом мрачном городе, где нет приличествующих молодой особе развлечений. А потому готова всего за полтину ублажать меня всю ночь на пуховых перинах. Девица кроме плаща ничем не походила на разыскиваемую. Та была худосочная, а эта в теле. У той волосы были светлые, а у этой черны как смоль. Я отпил из кружки пива, спрашивая условленным образом у сидевшего в углу Аникея Петровича идти мне с ней или нет. Примьер-майор сделал два глотка, давая понять, чтобы шёл.
Девица привела меня к добротному двухэтажному деревянному дому с большими окнами, и я решил, что она не врала когда говорила о своём благородном происхождении. Поскреблась в дверь. Открыла горничная и провела нас в дом. Горничная мне сразу показалась подозрительной. Осанка и манеры её ни чуть не походили на крестьянскую девушку. Когда мы оказались в освещённой горнице, я присмотрелся к ней. Светловолосая, красивая, руки не знавшие стирки и стряпни… Я понял всё. Не было сообщника «кота». Была сообщница. Не мешкая не мгновения, я схватил подсвечник и швырнул его в окно.
В руках лжегорничной вдруг возник турецкий кинжал, лицо исказилось яростью. Пышнотелая девица тут же бросилась мне под ноги, пытаясь свалить на пол и визжа во всё горло:
— Анька, режь его быстрее!
— Тише дура, — прошипела Анька и замахнулась кинжалом.
Я выхватил из под кафтана кистень и ударил убойцу по руке. Послышался хруст ломающейся кости, девица заохала, кинжал упал. Однако и я не удержался на ногах, повалился на пол. Пышнотелая с неожиданной силой вцепилась мне в горло. В глазах поплыли красные круги.
— Анька! За руки его держи!
Я попытался сбросить с себя навалившуюся тушу, но не смог. И в это время загрохотала слетевшая с петель дверь, и в комнату ворвались солдаты.
На следующее утро Аникей Петрович Плотников-Загорский рассказывал мне:
— Я девиц велел на дыбу подвесить, так они сразу во всём сознались. У той, которая худосочная, папенька с маменькой недавно померли, оставив дочке убыточное имение, которое к тому же продали за долги, и дом в Петербурхе. Жить ей было не на что, вот она и порешила, чтобы не идти замуж за нелюбимого из нужды, иноземных моряков грабить. А дабы те её не узнали, в живых никого не оставлять. Вторая разбойница, именем Глафирия, её закадычная подружка, сама вызвалась помогать. Тела отвозил в порт конюх той Глафирии, за что девицы занимались с ним свальным грехом. Я написал рапорт генерал-полицмейстеру. Дело ведь дошло до самого государя, и тот строго настрого наказал разыскать убийц иноземных моряков. Я описал весь ход следствия и упомянул, какую важную роль ты сыграл в поимке разбойниц Аньки и Глашки. Так что бери сию бумагу и дуй к Девиеру. Гонца, принесшего добрую весть, всегда награждают.
Я отправился на другую сторону Троицкой площади в Сенат и вскоре предстал перед генерал-полицмейстером. Антон Мануилович прохаживался по кабинету, разминая затёкшие ноги и дымя изящной трубкой из слоновой кости. Прочитав рапорт, он сказал:
— Премьер-майор Плотников-Загорский хвалит тебя. Говорит, что в поимке девиц-разбойниц ты проявил недюжинную сообразительность и смелость. Правду говорит?
— Правду, — бессовестно соврал я.
— Это хорошо. Меня как раз попросили найти смекалистого и храброго сыщика для важного государственного дела. Очень опасного.
«Господи, опять опасное дело, будто мне одного мало», — мысленно возвопил я.
— Возьмёшься?
— С превеликим удовольствием. Рад служить государю и отечеству не щадя живота своего, — тупо и радостно отчеканил я. Авось, подумал, сочтёт полоумным, разве ж нормальный человек по доброй воле на рожон полезет, и отпустит на все четыре стороны.
Антон Мануилович смерил меня таким проницательным взглядом, что у меня затряслись коленки.
— Ай-ай-ай, не гоже ломать комедию вьюнош, — добродушно сказал он, и я понял, что дела мои ох как плохи. Забреют в солдаты, мелькнула паническая мысль.
Однако генерал-полицмейстер быстро сменил гнев на милость.
— Ладно уж, на первый раз прощаю, — у меня отлегло от сердца. — Итак, обрисую задачу. Где то между Нижним и Астраханью появился воровской атаман Галактион Григорьев по прозвищу Галаня. Он собрал вокруг себя несколько сотен воровских казаков и угрожает всей волжской торговле. А неровен час и до бунта дойдёт.
Тебе надлежит отправиться в город Саратов. Поедешь инкогнито. По дороге, будешь останавливаться на постоялых дворах, в городах заходи в харчевни, где собираются тёмные личности, и слушай их разговоры. Узнай по возможности больше об этом Галане. А ещё лучше наймись бурлаком на сплавной караван. Бурлаки о разбойниках знают многое и никогда не прочь поболтать. В Саратове пойдёшь к воеводе Дмитрию Бахметьеву. Отдашь ему письмо от меня. Ещё я дам тебе вот это, — и он достал из ящика стола свёрнутую бумагу. — Приказ самого государя всем статским и военным чинам оказывать тебе полное содействие в сыске государева преступника атамана Галани. Он наделит тебя большой властью.
Тут я взмолился:
— Пощадите Антон Мануилович, да как же я сыщу этого Галаню. Он чай на одном месте не сидит. По всей Волге гуляет, сегодня здесь, завтра там.
Девиер пребольно хватил меня тростью по голове и рявкнул:
— А ты подумай! Башкой своей подумай! На что она тебе дана! Девиц-разбойниц же нашёл.
Жизнь меня научила одной полезной премудрости. Перед важным начальным человеком лучше разыграть дурачка. И тому приятно от сознания своего превосходства, и с тебя спрос меньше. Да и государев указ на этот счёт недвусмысленно гласил: «Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство…»