м в голосе, были слишком бледными для девочки и напоминали по цвету утиное яйцо.
И хотя я робела в присутствии принца Дании, любопытство все-таки взяло верх.
– Чем болен король? – спросила я.
– Он был проклят.
Мне не требовалось дополнительных пояснений, потому что мама рассказывала мне немало историй о ведьмах из северных краев.
– Откуда ты знаешь? – спросила я шепотом, изнывая от любопытства.
– Он сам так сказал. – Ты посмотрел на меня как на умалишенную. – Великая ведьма с Вардё наложила на него проклятие. Я не просто так пришел в библиотеку. Мне нужны книги о темных ведьминских путях. В частности, я ищу «Демонологию» шотландского короля Якова. Она тебе не попадалась? Мы должны снять проклятие.
– Как снять проклятие? – спросила я.
– Молитвой и ревностным служением Господу, – ответил ты, выпрямившись во весь рост. Серебряный кант у тебя на камзоле сверкал в мягком послеполуденном свете. – Настоящая святость сильнее дьявольских козней.
Я посмотрела тебе в глаза и увидела в них убежденность и что-то еще. Что-то, чему я не знала названия. Еще ни один юноша не смотрел на меня так же прямо, как ты. Хотя, полагаю, как принц ты имел на то право. Я не отвела взора. Мне почему-то казалось, что ты должен видеть, как внимательно я тебя слушаю. Мои щеки горели, в груди стало тесно.
– Ты хорошая девочка, Анна? – спросил ты с легкой улыбкой.
Не найдя слов для ответа, я молча кивнула, и ты вернул мне книгу.
– Уж ты постарайся, Анна, – сказал ты, по-прежнему улыбаясь. – Постарайся быть очень хорошей, чтобы держать дьявола подальше.
В тот же вечер, за ужином из селедки и хлеба, я спросила у отца о недуге нашего короля.
Он ответил не сразу, сначала дождался, когда из столовой выйдет служанка.
– Его симптомы меняются каждый день. – Отец тяжко вздохнул. – В один день у него рези в желудке, в другой – спазмы в кишечнике. В третий – сильные боли в груди. Или голова болит так, что темнеет в глазах.
– Ты веришь, что он исцелится?
Мама нахмурилась, поскольку категорически не одобряла моего увлечения медициной; однако она не велела мне замолчать, ведь ей было известно, насколько крепкой была моя связь с отцом. Я была папиной ученицей. Во всяком случае, до тех пор, пока не появился Амвросий.
– Ты сама знаешь, дочь, что существуют болезни, чей исход лежит за пределами наших врачебных возможностей.
Мне так нравилось, когда отец говорил со мною как с равной, словно я и вправду была настоящим врачом. Я наслаждалась его вниманием и уважительным отношением, хотя мама снова нахмурилась и покачала головой.
Позже я случайно подслушала, как она говорила отцу:
– Не забивай Анне голову, Торстейн, а то она возомнит о себе невесть что. Девочке не пристало заниматься такими материями.
– Какой вред от знаний? – ответил он. – Я горжусь, что моя дочь обладает умом.
– Ты ошибаешься, муж. Боюсь, как бы ум не довел нашу дочь до беды.
Как оказалось, моя боязливая мама, давно упокоившаяся в плотной датской земле, была совершенно права.
Но вернемся к счастливому воспоминанию о том вечере за ужином с родителями, когда мне было тринадцать лет. Я хранила это воспоминание, точно маленькую свечу, крошечный огонек, согревавший мне сердце, когда судья Локхарт и его человек грубо тащили меня вверх по склону из гавани Вардё в крепость, сверкающую призрачной белизной в эту самую темную ночь моей жизни.
– И что это за болезни? – спросила я у отца.
– Помутнение рассудка. И другие недуги, что уродуют человеческий разум.
Мать тихо ахнула.
– Нельзя говорить такое о нашем короле, Торстейн. Это измена короне. Будь осторожен. Слуги могут услышать.
В своем собственном доме, рядом с любящими родителями я не испытывала страха. Они и вправду любили меня, и ни разу за все мое детство никто из них не поднял на меня руку.
– Я слышала разговоры о ведьмином проклятии, – прошептала я, не желая рассказывать о своей встрече с принцем. – Это правда, отец?
Я помню папин задумчивый взгляд, помню его глаза светло-серого цвета, мягкого, будто кроличий мех.
– Ну… – сказал он, огладив свою аккуратную бородку. – Если человек верит, что его прокляли, то, вероятно, так оно и есть.
Его ответ меня озадачил.
– Но такое возможно, чтобы великая ведьма с Вардё прокляла нашего короля Кристиана?
– Наш король в это верит, – все так же уклончиво ответил отец.
Все знали о Лирен Песчанке, великой ведьме с норвежского острова Вардё, прозванной так в честь морской птицы из дальних северных краев. О ней говорили, что ее темное колдовство накрыло злой тенью все Датское королевство. При одном только упоминании о Лирен Песчанке взрослые суровые мужчины тряслись от страха, словно она могла проникать в их сердца даже на расстоянии в тысячи лиг от севера до юга, извлекать на свет все их тайны и питаться крадеными мыслями и сокровенными желаниями.
Что подумали бы родители, если бы узнали, что я оказалась на том самом острове, где когда-то жила эта страшная ведьма и творила свое черное колдовство? Я благодарна судьбе, что они никогда не узнают об этом, ведь оба покинули сей бренный мир во время Великой чумы более десяти лет назад.
Не из желания ли отомстить за страдания и гибель отца ты покончил с Лирен Песчанкой, мой принц? Многие годы спустя, когда я уже жила в Бергене, я прочитала в газетах, что губернатор Финнмарка ее изловил и подверг праведному суду. В этих газетах, висевших на улицах для всеобщего обозрения, были подробно описаны – с картинками для неграмотных – все ее многочисленные преступление и непристойные сношения с дьяволом. Там говорилось, что Лирен Песчанка наколдовала великую бурю на Варангерском море и утопила торговые суда из Бергена. Именно Лирен Песчанка наслала на Датское королевство чуму и погубила множество невинных душ. Лирен Песчанка заслуживала строгой кары, и ты обрушил возмездие на ведьмину голову и отправил ее на костер. И теперь она будет вечно гореть в аду.
Дома, в моей библиотеке в Бергене, до сих пор хранится газета с изображением ведьмы Лирен Песчанки, привязанной к приставной лестнице, которую опускают в горящий костер. Нужно иметь немалое мужество, чтобы действовать так же решительно, как действовал ты, в борьбе против сил тьмы. Я осмелюсь сказать, что ты оказался смелее и сильнее собственного отца, ведь Лирен Песчанка при всей ее колдовской мощи не смогла наложить на тебя чары болезни.
Однажды, спустя много лет после нашей первой встречи, я спросила у тебя, за что Лирен Песчанка, великая ведьма с Вардё, так ненавидела твоего отца.
– За его праведность! – ответил ты. – Лирен Песчанка желает хаоса, ужаса и беззакония. Она хочет уничтожить монархию.
Чума и впрямь погрузила страну в пучину хаоса и ужаса.
– Но я с ней покончу! – заявил ты.
И спустя несколько лет ты, мой принц, так и сделал.
Ты говорил мне, что ведьм станет больше; что матери, впавшие в грех колдовства, сами отдают своих дочерей во власть дьявола. У меня не укладывалось в голове, как такое возможно, чтобы мать принесла свое собственное дитя в жертву Князю тьмы.
Там сильнее меня ранит твое предательство, мой король. Ведь ты отправил меня в те края, которых мы оба боялись больше всего на свете. В дикие земли, где процветает дремучее язычество и темное колдовство.
Когда передо мной отворились ржавые ворота крепости Вардёхюс, меня охватил жуткий страх: сердце бешено забилось в груди, и я испугалась, что потеряю сознание. Задыхаясь, я вцепилась в рукав своего грубого тюремщика, судьи Локхарта, и умоляюще проговорила:
– Нет, я не заслуживаю такой кары. Я невинная женщина!
Но он рявкнул в ответ:
– Замолчи. Еще одно слово, и тебе наденут железную маску. Будешь ходить как старая кляча с уздечкой во рту[2]. Да ты и есть старая кляча, и к тому же еще говорливая не в меру.
Я упала на колени во дворе мрачной крепости, над которой кружили черные вороны, словно насмехавшиеся надо мной. Мне не хотелось вставать.
Глава 4Ингеборга
Голод. Тупая боль в животе Ингеборги всю долгую зиму 1661 года. Летом было полегче, они как-то справлялись. Вместе с Кирстен Ингеборга собирала водоросли и мидии на белом полумесяце пляжа у Эккерё. В одиночку она забиралась на скалы и крала яйца у чаек. Или же уходила в леса, ставила силки и ловила куропаток, а иногда даже зайцев. Мать не хвалила ее, просто молча брала у нее из рук маленькие трупики, иногда еще теплые, и шла их ощипывать или свежевать. Да, мать кормила своих дочерей. Она поддерживала в них жизнь; но не более того.
Короткое лето 1661 года закончилось быстро, пошли первые холодные дожди приближавшейся осени, Ингеборга и Кирстен занялись поиском последних в этом году грибов и ягод. Когда выпал первый снег, Ингеборга выкапывала коренья и мох, пока земля окончательно не замерзла. Им пришлось отдать всех овец, кроме одной, купцу Браше в счет долга за зерно, потому что отец не вернулся с уловом, и им было нечем платить.
Ингеборга предвидела тяжелую голодную зиму, ведь у них не было ничего: ни запасов сушеной рыбы, ни коровы или козы, а значит, и свежего молока. Осталась единственная овечка, которую Кирстен очень любила.
Голод. Дыра в животе. Непрестанная тупая боль, грызущая изнутри, как зубастая крыса. Вечно сухие губы. Ты облизываешь их постоянно, но они все равно тут же пересыхают. Пьешь воду от талого снега, чтобы наполнить желудок. Забываешься тяжелым сном и просыпаешься от сильной боли. Ингеборга почти ничего не ела. Все, что могла, отдавала сестренке. Но Кирстен все равно плакала целыми днями, изнывая от голода. Мать исхудала, стала сама на себя не похожа и бродила, как рыжеволосое привидение, по замерзшим болотам в поисках погибшего сына.
Соседи помогали по мере возможностей, но им самим было тяжко. Улов с каждым годом становился все меньше и меньше, словно рыба в море шла на убыль, а цены на зерно росли. Рыбакам приходилось отдавать ненасытным бергенским купцам все, что только можно, но этого все равно не хватало, чтобы обеспечить себя зерном для флатбрёда