В доме, где приходилось не раз останавливаться Дарвину, был слуга-мулат, которого непрестанно били и ругали.
Ни одно домашнее животное не подвергалось таким истязаниям, которые выпадали на долю невольников.
Дарвин видел, как черные ребятишки вместе с собаками вползали в столовую, в надежде на какие-то крохи со стола, и как их изгоняли, точно собак.
Он был свидетелем, как один владелец, рассердившись на своих рабов, решил отобрать у них жен и детей и продать всех по отдельности.
Потом хозяин нашел, что это не будет для него выгодным, и переменил свое решение, не из жалости — нет! — только по расчету.
Один раз негр перевозил Дарвина на пароме, и Дарвин, желая ему что-то получше растолковать, заговорил громко и жестикулируя.
Негр внезапно вытянул руки по швам и стоял, полузакрыв глаза: он ждал удара, так как, видимо, вообразил, что белый рассердился и собирается бить его.
«Никогда не забуду смешанных чувств удивления, отвращения и стыда, овладевших мною при виде взрослого мощного человека, который побоялся даже защититься от удара, направленного, как он полагал, ему в лицо», — говорит Дарвин.
С большим сочувствием передает Дарвин рассказ об одной старой негритянке, которая предпочла смерть рабству.
Вход в залив Рио-де-Жанейро. Гора Коковадо
Однажды проезжал он у подошвы крутой гранитной скалы, и ему рассказали, что это место служило убежищем беглым рабам во время мятежа. Отряд солдат переловил их всех, кроме одной старой женщины, которая спаслась от рабства смертью.
Она бросилась с вершины скалы и разбилась насмерть…
Движимый глубоким состраданием к участи рабов и восхищенный поступком старой негритянки, Дарвин восклицает: «В римской матроне такую черту признали бы благородной любовью к свободе, а бедную негритянку обвинили в грубом упрямстве».
Вот что пишет он в эти дни домой:
«Перед моим отъездом из Англии мне говорили, что когда я поживу в странах, где существует рабство, то мое мнение изменится. Единственное изменение, которое я замечаю, это то, что у меня создается еще более высокое мнение о качествах характера негров. Невозможно видеть негра и не преисполниться симпатии к нему: такое у всех у них веселое, прямодушное и честное выражение лица и такое прекрасное мускулистое тело».
Дарвин с возмущением сообщает в том же письме сестре, что в Рио-де-Жанейро имеется чиновник, который должен следить за тем, чтобы не допускать высадки рабов. Но как раз там, где этот чиновник проживал — в Ботофого, — больше всего контрабандой высаживали негров.
Колодки для негров
«И такие дела делаются и защищаются людьми, которые исповедуют, что надо любить ближнего, как самого себя, — восклицает Дарвин, — веруют в бога и молятся: да будет воля его исполнена на земле».
Свою ненависть к рабству Дарвин не мог скрыть, да и не считал нужным это делать.
На этой почве у него происходили ссоры с Фиц-Роем, сторонником невольничества.
Дарвин всегда говорил о Фиц-Рое, как о замечательном человеке, искренне восхищаясь его знаниями, энергией, преданностью делу, но совершенно расходился с ним в политических взглядах.
Фиц-Рой вполне разделял проводимую Англией колониальную политику. Рабство ничуть не претило ему, наоборот, он считал законным то, что белые люди вольны распоряжаться судьбой и жизнью цветных.
Одна из ссор между ними произошла в Бразилии и была такой серьезной, что Дарвин решил вернуться в Англию. Фиц-Рой рассказал, как один крупный рабовладелец при нем созвал своих рабов и спросил, хотят ли они быть свободными. Рабы единодушно ответили: «Нет». «Я спросил его в свою очередь, — пишет Дарвин, — и, вероятно, не без некоторого глумления, — думал ли он, что словам рабов, сказанным в присутствии их хозяина, можно придавать какое-нибудь значение. Это привело его в ужасный гнев, и он мне объявил, что раз я позволяю себе сомневаться в правдивости его слов, нам уже нельзя более жить вместе. Я думал, что мне придется покинуть корабль… Но через несколько часов Фиц-Рой обнаружил свое обычное великодушие, прислав ко мне офицера с извинениями…»
Роскошь тропической природы, восторги открытий потрясали всё существо Дарвина до того, что он сам удивлялся, как не сходит с ума от испытываемой радости.
Он был безмерно счастлив, что его богатства — коллекции — быстро возрастали.
Сколько посылок уже было отправлено в Англию, а сколько неизведанного еще впереди!
Только одно могло отвлечь его от впечатлений путешествия — мысли о родных. А писем из Англии — милых писем, которых все на «Бигле» ждали с таким страстным нетерпением — все еще не было.
Теперь, когда расстояние между «Биглем» и родиной всё увеличивалось, когда скоро полмира должно было разделить их, воспоминания о доме приобретали необычайную сладость. Перед ними отступал на задний план самый великолепный вид.
В огромном заливе, усеянном кораблями с флагами всех стран мира, на берегу которого лежит Рио-де-Жанейро, «Бигль» производил тактические упражнения.
При ярком свете дня город пестрел башнями и соборами. За ним высились горы, одетые вечнозеленой растительностью, с тонкими силуэтами пальм на вершинах.
«Бигль» плыл рядом с кораблем адмирала. В нужный момент с точностью и быстротой на «Бигле» были свернуты все паруса до последнего дюйма, а затем снова подняты. Безупречные маневры съемочного корабля, каким был «Бигль», удивили экипажи даже специальных военных кораблей.
Дарвин вместе со всеми гордился порядком и дисциплиной на своем «славном кораблике», как он его называл, восхищался видом города, гор, моря, блеском солнца.
И всё это затмилось двумя небольшими пакетами — письмами от сестер Каролины и Катерины.
Сначала он решил только взглянуть на подписи, посмотреть, от кого получены письма, и снова любоваться прелестным видом.
«Но ничего не вышло. Я послал к лешему, — пишет Дарвин Каролине в ответ, — и лес, и пальмы, и соборы и помчался вниз, чтобы насладиться весточкой обо всех своих. Вначале представление о родном доме, так ярко промелькнувшее перед внутренним взором, придало еще более романтический оттенок моему теперешнему образу жизни, но затем чувства раздвоились, и мною овладело желание увидеть тех, с кем связаны все дорогие сердцу воспоминания».
За время отсутствия Чарлза случилось немало нового. Шарлотта, кузина Дарвина, вышла замуж. Дочь соседа Дарвинов по Шрусбери, Фанни Оуэн, также не называется больше «мисс Оуэн»: она — миссис Биддульф.
Может быть, и сестра Каролина, которой Дарвин пишет «мисс Дарвин», уже носит другое имя? А сестра Сюзанна «…имеет честь представляться как госпожа Дж. Прайс?» — шутит Дарвин.
Новости из дома занимают его, волнуют, спутывают мысли и чувства так, что он плачет и смеется, желая всем родным спокойной ночи и заканчивая свое письмо сестре Каролине 5 апреля 1832 года из Рио-де-Жанейро.
Ей же пишет Дарвин через полтора года в письме из Буэнос-Айреса: «Мне часто наш сад дома представляется раем. Как бы мне хотелось появиться привидением среди вас, работающих в саду, в один прекрасный летний вечер, когда поют соловьи! Эта радость у меня всегда впереди, где-то далеко за гигантскими просторами Тихого и Индийского океанов».
Глава IVДетские годы
…единственными задатками, обещавшими что-либо хорошее в будущем, были сильно выраженные и разнообразные вкусы, ревностное отношение к тому, что меня интересовало, и чувство удовольствия, которое я испытывал каждый раз, когда мне удавалось понять какой-нибудь сложный предмет.
Заглянем в тот уголок Англии, который представлялся Чарлзу Дарвину раем.
Мы в столице графства Шропшир, городе Шрусбери, маленьком тихом городке. В начале XIX столетия в нем было едва пятнадцать тысяч жителей.
Шрусбери стоит на высоком берегу очень живописной реки Северна, на полуострове, образованном большой излучиной, которую делает здесь река.
Улицы города поднимаются к вершине холма. Переброшенные через Северн мосты связывают город с его предместьями.
Некогда Шрусбери был сильной крепостью с хорошо укрепленным замком, развалины которого всё еще хранят весьма внушительный вид.
В городе сохранилось аббатство, выстроенное в 1083 году, много старинных домов, относящихся к XVI столетию. Ни в одном из городов Англии не осталось таких красивых старинных построек, как в Шрусбери.
Развалины аббатства
Замок на утесе
Шрусбери на реке Северне, в графстве Шропшайр, в Англии
Старинный дом
В древности еще римляне выстроили недалеко от того места, где позднее был основан Шрусбери, укрепленный лагерь. Потом они превратили его в город Урикониум. Теперь на его месте деревня Рокчестер. В Шрусберийском музее хранится много древнего римского оружия, утвари и других предметов, найденных при раскопках на месте Урикониума.
Когда-то сражения происходили под стенами Шрусбери…
Постепенно он утратил свое боевое значение и стал тихим, спокойным городком. Великолепный парк, с липовой аллеей в полкилометра длиной, украшает его. За рекой раскинулись роскошные луга с пасущимися на них многочисленными стадами. Здесь приготовляется бóльшая часть сыра, широко известного под названием «честера».
Тихие улицы и дома с красивыми расписными стеклами, тяжелыми резными дверями из дуба, роза, высеченная над главным входом в аббатство, в течение нескольких веков изумляющая своей красотою, чугунные решетки, зубчатые стены укреплений — всё это немые свидетели прошлого.
В 1787 году в Шрусбери поселился молодой врач Роберт Дарвин. Первые же пациенты нашли, что он осторожно и с большим вниманием лечит и потому заслуживает полного доверия и уважения. Слава о хорошем враче быстро разнеслась по всему городку. Вместе с известностью пришел и хороший заработок.