На берегах залива Форс они собирали морских животных, остающихся в лужах после отлива. Рыбаки, отправлявшиеся на ловлю устриц, часто поджидали молодого мистера Дарвина, который отправлялся вместе с ними за морскими животными.
Гуляя по окрестностям Эдинбурга, студенты горячо беседовали о виденном и прочитанном.
Однажды один из них, Грант, бывший на несколько лет старше Дарвина, с восторгом стал рассказывать о французском ученом Ламарке. Грант говорил, что Ламарк не признает природу неизменной, наоборот, считает растения и животных постоянно изменяющимися под влиянием разных условий жизни.
Дарвин с большим уважением относился к Гранту и охотно экскурсировал с ним, помогая собирать морских животных, которых море после отлива оставляло в лужах.
Но к его энтузиазму по отношению к Ламарку, да и взглядам последнего, он отнесся совершенно равнодушно. В семье Дарвина были известны эволюционные воззрения на природу, высказанные некоторыми учеными. Дед Чарлза, Эразм Дарвин, опубликовал несколько произведений, в которых он рассуждал подобным образом.
Что в них, этих теоретических построениях, для Чарлза? Они его не интересовали. Ему кажутся важными только исследования живой природы. Он ценит факты, а не отвлеченные идеи.
Вот поэтому молодой натуралист очень интересуется всем, что происходит в Плиниевском[14] студенческом естественнонаучном обществе. Здесь он бывает охотно, слушает доклады, выступает со своими сообщениями, участвует в обсуждении. В обществе ставились доклады на такие темы, как инстинкт у животных, повадки кукушки, изменение формы листьев у лавра благородного, принципы естественной классификации в связи с вопросом о видовых признаках.
В одной из комнат подвального этажа университета собирался студенческий научный кружок — Плиниевское общество. Здесь студенты читали и обсуждали свои работы по естественным наукам.
По всей вероятности, не все их «открытия» были действительно открытиями в науке.
Эти собрания молодых людей увеличивали их рвение к науке, вызывали благородное соревнование и помогали им развивать научные интересы и устремления. Члены общества серьезно относились к своим собраниям и сообщениям. Они всегда очень волновались перед выступлениями, ожидая критики товарищей и оценки своей работы.
Был такой забавный случай, который передает Дарвин: «Помню, как один молодой человек, поднявшись с места и в течение нескольких минут не будучи в состоянии справиться с заиканием своим, наконец, покраснев до ушей, пробормотал: „Господин президент, я забыл, что хотел сказать“. Несчастный был совершенно подавлен своей неудачей, а все так озадачены, что никто не сумел его выручить из тяжелого положения».
Дарвин рассказывает о случае, происшедшем с ним в бытность его студентом в Кембридже. Он увидел в микроскоп, как выпускает трубку прорастающая пыльца цветка, и решил, что им открыт никому еще не известный факт. Профессор, к которому он обратился, деликатно указал, что это явление очень интересно, но дал понять, что оно уже хорошо известно. Таких «открытий», вероятно, немало совершалось и членами Плиниевского общества.
Дарвин сделал там, в обществе, сообщения о своих наблюдениях за морскими животными.
Это были небольшие открытия. Одно из них состояло в следующем: то, что долгое время считали яйцами одного морского животного — мшанки, на самом деле оказалось его личинками.
Другое открытие было такое:
В морских заливах Англии, как и повсюду в береговой зоне северных морей, в огромных количествах встречаются бурые водоросли. Они достигают длины до 1 метра и большей частью живут прикрепленными к камням. Свое название они получили потому, что кроме зеленого пигмента хлорофилла содержат еще бурый. Считали, что представители одного из видов — Fucus loreus — ремневидной бурой водоросли — на ранних стадиях развития представляют собой свободно плавающие шарообразные тела.
Дарвин внимательно исследовал их под микроскопом и открыл, что они не имеют никакого отношения к водорослям. Это были оболочки яиц пиявки.
Нужно было иметь очень тонкую наблюдательность и самостоятельность в научной работе, чтобы правильно разобраться в этих явлениях. И надо было иметь смелость, чтобы выступить с новым решением вопроса, считавшегося давно решенным в науке. Юноше было тогда восемнадцать лет.
Дарвина часто можно было видеть в Музее естественной истории при Эдинбургском университете, беседующим с хранителем его, большим знатоком шотландских птиц. А Чарлз еще в детстве любил наблюдать за птицами, поэтому теперь он получал большое удовлетворение в интересных разговорах с хранителем музея.
Интерес к птицам вызвал у него желание научиться набивать их чучела. И вот Дарвин стал брать платные уроки этого искусства у одного негра, жившего в Эдинбурге и умевшего артистически приготовлять чучело любой птицы.
Долгие вечера проводил у него Дарвин за работой, беседуя со своим наставником, приятным и образованным человеком.
Дарвин посещал заседания разных научных обществ. Сегодня он слушал доклад об образе жизни североамериканских птиц, завтра присутствовал при жарком споре геологов по вопросу о происхождении горных пород.
Тогда в Эдинбурге боролись две геологические школы. Представители одной — нептунисты[15] — утверждали, что все горные породы возникли путем океанических отложений. Противники этой школы — плутонисты[16] — учили о происхождении большинства горных пород в результате вулканических извержений.
Споры были ожесточенными. Стороны часто не могли представить веских научных доказательств.
Молодой человек хотел знать истину о происхождении горных пород. Но где искать ее? У кого искать?
Кому доверять, если взгляды ученых так односторонни?
Однажды на экскурсии Дарвин оказался в местности, несущей явные следы вулканической деятельности, а профессор-нептунист отрицал это и глумился над плутонистами.
Дарвин был уже настолько подготовлен в геологии, что мог разобраться в спорах ученых и заметить предвзятость мнений.
Побывав на заседании Эдинбургского королевского общества, Дарвин рассказывал об этом впоследствии:
«Председательствовал на этот раз Вальтер Скотт, просивший присутствовавших верить ему, что он чувствует себя недостойным занимать такой высокий пост. Я смотрел на него и всё происходившее с глубоким уважением и каким-то священным страхом и думаю, что именно этому заседанию, а также посещениям королевского медицинского общества, я обязан тем, что, будучи несколько лет назад избран почетным членом этих обществ, оценил этот почет выше всех подобных отличий. Если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что я достигну таких почестей, то я рассмеялся бы, всё равно, как если бы мне сказали, что меня могут избрать английским королем».
На летние вакации Дарвин возвращался в Шрусбери, много гулял и размышлял.
Летом 1826 года он с двумя друзьями пешком прошел по Северному Уэльсу.
Уэльс — самая древняя часть Великобритании. В отдаленные времена, когда остров, занимаемый ныне Англией, был еще покрыт океаном, поблизости со дна поднялись два острова. Потом поднялся и остров Англии, соединился с ранее появившимися, и они стали двумя небольшими полуостровами, выдвигающимися в море. Это Уэльс с его высокими, величественными горами, обилием рек и озер, богатой растительностью, красотой долин.
Ранним утром, надев заплечные мешки, молодые люди отправлялись в путь.
Они совершали по 30 миль ежедневно, любуясь дикими красотами страны и памятниками седой старины.
В Уэльсе эти памятники были повсюду: развалины, камни, источники, с которыми связаны легенды о сказочных подвигах древних обитателей страны.
В одном месте молодым людям показывали грот, в который, предание говорит, добрая фея заключила злого чародея…
В другом их привели к небольшому холму, окруженному двумя каменными кругами. Кто проведет здесь ночь, тот станет бардом, поэтом-певцом… Сюда в средние века приходили поэты искать вдохновенья.
Внимание путешественников останавливали интересные камни, расположенные в определенном сочетании. От природы? Нет, это были остатки жилищ друидов, жрецов древней языческой религии.
Молодые люди совершили восхождение на гору Сноудон, вершину Кембрийского горного массива в Уэльсе (1085 метров над уровнем моря). В хорошую погоду отсюда можно видеть значительную часть Уэльса, вдали — равнины Англии и очертания шотландских и ирландских гор.
На следующий год Дарвин еще раз путешествовал по Северному Уэльсу вместе с сестрой Катериной, но уже верхом на лошадях.
Осень приносила свою бесценную радость — ружейную охоту.
Каждая убитая птица аккуратнейшим образом отмечалась Дарвином в особом журнале. Страсть к охоте доходила до того, что Дарвин свои охотничьи сапоги ставил у самой кровати, чтобы при сборах утром не терять ни минуты.
Однажды, охотясь со своими друзьями, он стал жертвой их шутки. «После каждого моего успешного выстрела, — рассказывает Дарвин, — кто-нибудь из них делал вид, что заряжает ружье, и приговаривал: „Это не идет в счет, потому что я также стрелял“, причем лесник, догадавшийся, в чем состояла шутка, спешил подтвердить слова своих хозяев».
Вот охота закончилась, и трофеев ее было много. Но они не доставили Дарвину обычного удовольствия, потому что он не мог точно сказать: сколько же птиц убито им?
Потом друзья покаялись в своей проделке, но от этого Дарвину не стало легче: узелков на веревочке, пропущенной через петлю его сюртука, не было. Дело в том, что каждую застреленную им птицу он отмечал таким узелком, друзья же перепутали свои и его выстрелы. И на этот раз страстный охотник, к великому своему огорчению, не мог пополнить списка убитых им птиц.
Охотился он чаще всего в имении Оуэнов или своего дяди Веджвуда; охотился до полного самозабвения и получал от охоты огромное удовольствие. Даже ему неудобно было перед самим собой: тратить столько времени на охоту! Он пытался найти себе оправдание: «…ведь сколько нужно соображения для того, чтобы знать, где найдешь дичь, сколько искусства для того, чтобы натаскивать собак».