Давая свое благословение, отец-настоятель произнес:
— Да поможет тебе Бог в сию годину суровую, не щадящую ни военный лагерь, ни обитель мирную.
— Аминь, — сказал Бурнаш. — Но, отче, сдается мне, что монахи твои поупитанее моих казачков будут?
— То благоволение Господне, а не чревоугодие мирское, — ответил настоятель. — Сами бедствуем, господин атаман.
— Верю, — тут же сказал Гнат Бурнаш, — но хлопцы мои, батюшка, что твой Фома-неверующий, все своими руками проверять любят. Но и грех сердиться на них. Были мы в одном храме бедном и убогом, по словам тамошнего пастыря, а спустились в кладовые — ломятся от зерна да сала. Так что, сам, отче, клети отопрешь, или ломать придется?
Отец-настоятель косо глянул из-под кустистых бровей.
— Не навлекай, сын мой, на себя гнев Божий…
— Эй, расстрига! — позвал атаман, не сводя со священника глаз.
Бывший монах, примкнувший теперь к отряду бурнашей, спешился и подошел, гремя саблей. Борода и шевелюра его были не стрижены со времен послушничества. Настоятель презрительно отвернулся.
— Знакомы тебе здешние подвалы?
— А как же! — сказал расстрига.
— Так что, отче? — снова спросил Бурнаш.
— Красные в прошлом году все подчистили, теперь вы доскребать будете, — молвил поп, но связку ключей все же протянул.
Дело кончилось миром, да пожива оказалась невелика. Нашли хлопцы десяток мешков овса, пять — пшеницы, да три четверти самогона. Пока ехали обратно в станицу Липатовскую, казачки две четверти успели выкушать. А третью атаман забрал себе.
Тут-то и примчался Семка с донесением.
Бурнаш его пьяно расцеловал и налил стакан. Потом накинул пиджак, повязал галстук и в экипаже, полученном соединением машины и пары лошадей, отправился в Збруевку. Сопровождали атамана те же тридцать недогулявших хлопцев. В станице они получили полную возможность исправить настроение. Затихший было грабеж возобновился с приездом атамана с утроенной силой. Грабили без особого разбора и, чем зажиточнее выглядел двор, тем сильнее казалось, что тут живут пособники красных партизан. Но и бедными дворами парни не брезговали, тащили все, что плохо лежит. Особенно старались не пропускать коров и бычков.
Громогласные похвалы атамана Лютый принял спокойно, чуть заметная ухмылка победителя кривила его губы. Бурнаш решил показать, кто тут главный и потребовал организовать на деревенской площади митинг. Станичников собрали немного, митинг вышел жидким.
— Пан атаман! Защити! Коровка… коровка, — к автомобилю Бурнаша, с которого он выступал, подбежала немолодая крестьянка и упала на колени. — Атаман, последнюю коровку угнали! И что я делать, горемычная, буду…
— А ты что думала?! Дурья твоя башка! — громким голосом, чтоб все слышали, перебил ее Бурнаш. — Задаром твоя свобода завоевывается?.. Рожала детей, — показал он на женщину, — мучилась, а теперь новый мир рожает! И хочет без мук? — атаман сошел с подножки автомобиля и сказал тоном ниже, как ровне.
— А ты что, хочешь без мук, что ль?
— Так ведь детишки… Последняя коровка… последняя!
— Последняя, последняя, — передразнил атаман. — А знаешь ли ты, глупая женщина! Что сегодня у тебя одну корову взяли, а завтра, завтра десять вернут! — Бурнаш говорит громко, снова обращаясь к публике. Правильную политику атамана нужно разъяснить всем. Не себе же в карман он эту скотину реквизирует.
— Как десять? — удивилась крестьянка.
— А вот так! Так!.. Чьи были коровы? Чьи?.. Помещечьи, кулацкие! А теперь твои будут! — Бурнаш ткнул пальцем в окружающих его станичников. — Все: быки! Коровы! Куры! Свиньи! Все будут твои.
— Верни мне мою кормилицу! — снова заголосила баба.
— Ну-у… — атаман развел руки в бессилии перед сложившейся ситуацией. — Потерпи, сестра! Воротим, все воротим! — не забывая о публике, Гнат сделал общий успокаивающий жест… — Свободная женщина! — Бурнаш подошел к крестьянке, все стоящей на коленях, обнял и поцеловал в лоб. — Гражданка!
Удовлетворенный произведенным эффектом, ата ман вернулся в автомобиль и нажал на клаксон. Возница взмахнул вожжами, и экипаж тронулся в путь. Им затемно нужно было вернуться в Липатовскую. За машиной ехали знаменосец и небольшой отряд, чуть поодаль гарцевал Лютый. На собранных для митинга крестьян Сидор смотрел презрительно. Чего Бурнаш распинается перед ними? В руках атамана сила, власть, значит, и врать про десять возвращенных коров не обязательно. Приказать что надо — все сделают! А гавкнет кто — к стенке.
— …Но бурнашей слишком много, к тому же скоро ночь! — сказал Валерка.
— Вот именно, — подтвердил оба факта Данька.
— Ты что-то придумал?
— Яшка, ты сможешь сделать аркан? — спросил командир.
— Конечно, я же цыган, — отозвался тот. — Чем мы, по-твоему, коней ловим?
— Вот и займись. А ты, Валерка, в станицу пойдешь. Кто у нас там на окраине живет?
— Тетка Дарья, — сказала Ксанка. — Можно я с Валеркой пойду?
— Не стоит, — отказал Даниил. — Спросишь у тетки Дарьи простыни, там, белые тряпки. Скажешь: завтра вернем.
Валерка кивнул, сунул за пояс револьвер и растворился в наступающей тьме. Яшка присел поближе к костру и начал распутывать веревку.
— А я? — спросила Ксанка.
— Отдыхай пока, еще дела будут…
6
Грабеж станицы остановили только сумерки. Пожарища угасли, бандиты устали. А собранную скотину еще предстояло доставить в Липатовкую, где находилось основное войско атамана Бурнаша. Лютый распорядился отправить стадо сразу, у него, дескать, нет лишних хлопцев, чтобы навоз возить да коров караулить. Вот и выпало Савелию ехать со скотиной — эскортом. Главным был поставлен его старший сотоварищ Пасюк. Установили они для обороны на телеге пулемет, постелили сена и тронулись в путь. Телега катилась впереди, а сзади стадо подгоняли двое конных казаков. Их кони самостоятельно держались дороги, а бурнаши, следуя привычке, дремали, покачиваясь в седлах.
Станицу путешественники покинули уже в темноте. Ночь казалась кромешной, луна то и дело скрывалась в тучах. Пыльная дорожная колея едва выделялась на более темном фоне придорожной травы. Телега, скрипя, катилась вперед, коровы изредка мычали, не понимая, куда их гонят в ночь. Савелий, честно говоря, тоже не понимал, почему нельзя было дождаться утра. Скотина — не красная кавалерия, никуда не ускачет. А ехать между тем приходится через кладбище…
Пасюк улегся поудобнее на сено и, как на грех, завел свои обычные байки.
— Жил-был в станице косой кузнец. Не раненый, а от рождения увечный. А кто косой рыжий или сухорукий, тот обязательно ведьмак, и к бабке ходить не надо…
— Хороший нынче урожай будет, а, Пасюк? — самым непринужденным тоном спросил Савелий.
— И задумал тот косой кузнец жениться. Посватался к одной девке. Отец ее по имени Трофим сначала против был, а как услышал, что кузнец без приданого невесту возьмет, да еще приплатит, — обрадовался и отдал дочь с дорогой душой. Стали молодые жить, да только каждый вечер из кузни звук идет, словно плачет кто. Трофим о том узнал и решил туда наведаться. Жалко ему, вишь, дочку стало…
— Дождей нынче мало было, должно, все погорит, а, дядько?
— Как услыхал сам Трофим плач — весь холодный сделался. Вернулся домой, лег на сундук с богатством и помирать стал. На другую ночь уж и не хотел, а ноги его сами к проклятой кузне пошли. Так и повелось с той поры: днем на сундуке, а ночью у кузни торчит. Многие Трофима там видали. А дочь его, жена кузнеца, с лица тоже спала и стала словно чахоточная. Один кузнец, как жеребец, — веселый да здоровый.
Тут Савелий только душераздирающе вздохнул.
— Умерли Трофим с дочерью в один день. А Косой опять жениться задумал, неймется ему. Свататься начал. Ему один казак отказал — тут же глаза лишился — ячменем глаз заплыл. Видят, станичники — дело плохо: или без глазу останешься, иль без жизни. А у многих девки на выданье были. Собрались они, погутарили, да подняли косого кузнеца на вилы. Долго кузнец не помирал, корчился, что гадюка, но все-таки издох…
— Не пужал бы ты меня, батя, — попросил напарник, — и без того по кладбищу едем.
— За разговором и дорога короче, — ухмыльнулся Пасюк. — Значит, одумались потом казачки, отслужили панихиду да тут его и схоронили подле жены, все как положено по христианскому обряду. А на утро пришли, видят: могилка разрыта и гроб пустой. И с той поры кто не пройдет мимо этого проклятого кладбища — беда.
— Но люди-то ездят? — возразил Савелий.
— Так то днем. Другое дело.
— А как Петро ночью ездил?
— Ку-ку!
— Слыхал?
— Ку-ку!
— Слыхал?!
— Ага.
Жуткий скрип разнеся чуть не на все кладбище. Казаки оборотились на звук. На высоком могильном холме стоял гроб, крышка его со скрипом открылась, а внутри свеча горит!
Тут крышка грохнулась на место (это Данька выпустил веревку).
— Батя! — заорал Савелий. — Батя, глянь-ка!
Снова птицей прокуковала, спрятавшаяся среди могил Ксанка. Яшка с усилием потянул за деревянное основание, и на глазах бурнашей крест у дороги распался на три.
— Свят, свят!.. — перекрестился Пасюк, выпучив глаза.
Савелий посмотрел на дорогу вперед и с диким криком спрятал голову в сено. По обеим сторонам дороги стояли чучела в белых балахонах и с косами. Последнее чучело чуть покачивалось (Валерка еще не установил его как следует). В головах чучел горели свечки, казалось, что сверкают глаза. Пасюк, мнивший до сих пор себя не пугливым, повторил маневр младшего приятеля и тоже зарылся в сено.
Петухом закричал Данька. Цыганенок, услышав сигнал, выскочил на дорогу и, захлестнув арканом голову сонного охранника, сдернул его с лошади. Данька и Ксанка бесшумно свалили на землю второго. Точно по плану тут же подъехал Валерка, ведя в поводу остальных лошадей. Подростки вскочили в седла и развернули мычащее стадо в сторону станицы. В родное село коровы зашагали бодрее.
Пасюк отважно приподнял голову и оглянулся.