Оливье даже не обиделся на отцовский жест. Он вернулся к локону. Он различил крашеную шерсть горной козы.
– Мне чего-то не хватало… Я это понял. Чего? – Он упорно добивался мастерского разбора, и Барте откликнулся.
– Правды тебе не хватало. Однобокие популистские высказывания – это прошлый век. Если хочешь прослыть поэтом, а не пропагандистом, добавь искренности, жизни, многогранности… люди не плоские. Мы сомневаемся, мы ошибаемся, мы иногда боимся. Мы можем поменять сторону, сбежать, а потом, замученные совестью, вернуться.
– Я понял, – кивнул Оли. – Мне потребуется Сола.
– Думать забудь! – воспротивился мастер. – Не отдам! Не позволю опошлить ее истинный образ. Докажи мне, что достоин Солы. Она – наша жемчужина! Она списана с лучшей женщины в мире! Не дам Солу!
– Кому из нас тринадцать? – язвительно спросил Оли, и отец сбил его улыбку новым плоским шлепком, нисколько не болезненным, но обидным.
– Не смей относиться к марионеткам как к игрушкам!
– Я сам ее спрошу, – заупрямился Оли.
– А вот и спроси! Спроси, – махнул мастер Барте. – Она сама тебе откажет. У нее безупречный вкус, она не участвует в фарсах!
Оливье спросил, и она отказалась, всем видом выражая, что действительно не участвует в фарсах, но таковыми она считала вовсе не творчество Оливье, а их споры с отцом. Уверившись в своей правоте и поддержке любимицы, мастер Барте нагрузил мальчика задачами и почти закрыл в номере, вместо ключей использовав беспросветный список дел.
Потому Оливье вышел на улицу спустя четыре дня, когда мастер Барте принес записку от ректора, дозволяющую вольно посещать курс режиссуры уличного театра и цирка. В Эскалотском институте Оливье бывал впервые. Он заблудился и почти опоздал на лекцию. По коридору пронеслась толпа, шумная и сильная волна молодых людей вторглась в стены ученой обители и с плеском влетела в одну из переполненных аудиторий. Весы ответственности Оли покачнулись в сторону очередного ослушания, и он поддался всплеску, нырнув в поток вместе с прочими ребятами. Они никак не могли угомониться, недовольные преподаватели прогнали их внутрь и захлопнули двери.
– Что здесь происходит? – спросил Оливье у одного из юношей, стоящего по соседству.
– Дебаты! – он указал вниз на кафедру, у которой стояли двое мужчин: один едва ли средних лет, в военной форме, второй – постарше, в твидовом пиджаке, но с блестящим значком из нескольких сфер на лацкане. – Пальер с агнологом будут дискутировать на тему гражданской войны.
Свободных мест не было, студенты и вольные слушатели сидели на ступенях, партах, стояли плотными рядами вдоль пачкающихся побелкой стен. Ведущий дебатов – неприметный профессор – потребовал тишины. Дебаты начались, Оливье силился расслышать речь оппонентов, но возня и переговоры вокруг мешали. Кто-то похлопал его по плечу.
– Ты новенький? – спросил курносый парнишка, примерно его ровесник, со звонким высоким голосом.
От неожиданности Оливье ткнул в себя пальцем, переспрашивая. Он совсем не ожидал, что будет чем-то выделяться в разноперой стае институтских птиц.
– Я? Я – да. А вы здесь всех знаете? – он еще раз огляделся, чтобы удостовериться, что не смотрится, как пестрый попугай, в своей богемной одежде.
– Нет, но тебя знаю, – подмигнул парень. – И давай на «ты»? Ты же тот кукольник? Мы думали, ты старше.
– Кукловод, – поправил Оливье, наклонившись к уху парня, и почувствовал, что от того пахнет странно – выпечкой, персиками и чем-то еще съестным. – Кукольник мой отец, он изготавливает марионеток, а я вожу. Неважно… Оливье, – он протянул руку, и новый знакомец ее пожал. – А вы?
– Мы на «ты».
– Ты сказал: «Мы думали, ты старше»…
– А! – парень обернулся, махнул рукой троице за спиной. – Жорж, Гурт, да много кто у нас в кружке. Меня зовут Сольда.
– Так вы – девушка? – искренне удивился Оливье, оглядывая ее короткие волосы. – В смысле, ты.
– Да пошел ты, – оскорбилась она.
– Прости, я правда не понял, – он приложил руку к груди, выразив искренние извинения.
– Прощен, – усмехнулась она, а потом резко развернулась.
Троица за ее спиной взобралась на парты, за ними растянули непонятно как пронесенную желтую ткань с надписями, но Оливье их не прочел – слишком много рук и голов мельтешило между ним и растяжкой. Сольда тоже запрыгнула на стул, выпрямилась во весь рост и прокричала:
– Сам воюй за короля! Мы не солдаты!
Ее спонтанную кричалку подхватили остальные студенты. Оливье взглянул на участников дебатов. Пальер стоял, сцепив руки в замок за спиной, угрюмо наблюдая за аудиторией. Под его тяжелым орлиным взглядом некоторые даже стихали. Однако активисты продолжали скандировать, и агнолог не скрывал удовольствия от того, что оппонента прервали так эпатажно и беспардонно. Пальер поднял руку, призывая к порядку, и некоторые из студентов умолкли. Он повысил голос и заявил:
– Я никого из вас не зову воевать. Я объяснил, почему это делаем мы. Если вы принесете пользу в тылу своими знаниями, то это не меньший вклад.
– Я не лекарство, пальер, чтобы быть полезной! – громко отозвалась Сольда.
Гвалт вновь заполонил и без того жаркую аудиторию. Однако кто-то из первых рядов завопил:
– А ты чего скалишься, агнолог? Ты не лучше! Наука – не товар!
Теперь студенты скандировали его последнюю фразу. Оливье подумалось, что управлять таким хором было бы проще простого, но сам он не поддавался общей вовлеченности в протест. На кафедру полетели скомканные бумаги: агнолог силился уворачиваться и отпрыгивать от снарядов, а пальер скучающе наблюдал за бунтарями, как за капризными детьми. Один бумажный комок все же отскочил от плашки на его груди и упал к начищенным сапогам. Пальер проводил его надменным взглядом. Оливье погряз в суматохе, стараясь запоминать черты, повадки и фразы, бушующие за партами. Однако Сольда потянула его за рукав в сторону выхода, бросив на ухо: «Время сматываться, кукловод!» Оливье заметил в дверях аудитории жандармов и прошмыгнул за Сольдой и ее друзьями через другой выход у кафедры. Напоследок он бросил взгляд на пальера, отчего-то стараясь запомнить его фигуру, осанку, стрижку и весь облик. На улице они отдышались. Оливье осыпал студентов вопросами.
– Мы – это школярский кружок, – ответил Гурт, самый высокий и крепкий из ребят. – Мы ни за кого, только за себя и свободу! А еще мы были на твоем дебюте. Сильно, Оливье, сильно. Мы под впечатлением. Ты младше всех нас, но, Истина, гениально было! Я тебя не сразу признал, это Сольда углядела. Мы сейчас в паб на Парковой, пойдешь с нами?
– Я не знаю. – Оливье подумал о том, как ему добираться поздно вечером до отеля. – А мне можно?
– А кто тебе запретит? – хмыкнул Гурт.
Оливье знал, кто это мог быть. Отцовский наказ висел над ним гильотиной весь вечер, но никак не мог обрубить нитей, тянущихся от марионетки к кукловоду, пуповины, связывающей ребенка с родителем. Поэтому Оливье ушел домой рано, чтобы не рассердить Барте: ни того, который мог вернуться в номер и не найти там сына, ни того, который сидел в его голове. Но были и другие голоса, множество – они звучали в нем после обеда, когда вечерело, и звали в подвальчик на Парковой аллее. Там было интересно, там говорили о том, о чем хотелось писать.
Вьется песня площадная.
Ты не жди меня, родная,
Спать ложись скорей, хо-хэй!
Всех, кто спит, они не тронут.
По бесчестному закону,
Кто закрыть глаз не сумел,
Тот уходит на расстрел.
Ха-ха-ха, принесите петуха:
Для господ пирушка,
Для скотины – смерть!
Будет моя тушка
Во петле висеть.
За соседними столами нестройный секстет голосов запевал до жути знакомую песню. Мастер Барте говорил, что никогда не получается привыкнуть к двум вещам: выходу на сцену в день премьеры и моментам, когда твое детище уходит в народ. Горячее варево из стыдливости и гордости вскипало в Оливье. Он весь покраснел и был счастлив, что в полумраке подвальчика никто не разглядит его смущения. Внимания ему хватало, даже оставался излишек в виде домашних заданий – по просьбе Гурта он переписывал манифест, чтобы тот перестал звучать тривиально и стал отличаться от государственной пропаганды, лениво штампованной. Сейчас они обсуждали уже третью редакцию, пытаясь сократить текст, но он только рос от новых идей Гурта и новых форм, созданных Оливье. А потом Жорж спросил, как они думают распространять эту толстую брошюру. Сольда предложила почту, хотя тут же усомнилась в их желании сотрудничать.
– Почтамт насквозь правительственный! – прошипел, скалясь, Гурт и ударил кулаком по столу. – Но мы их убедим.
– Это как же? – спросила Сольда.
– Как и положено людям, которые вершат дела, а не колеблются! – уверенно, но немного заговорщицки ответил Гурт, вскинув бровь.
Оливье вертел головой, смотрел то на одного товарища, то на другого, совсем не понимая, о каких решительных действиях идет речь.
– Наш лидер предлагает теракт, – не очень довольно объяснила Сольда. – Как настоящий взрослый революционер…
– Смеешься? Или испугалась? – подначивал Гурт.
– Да не делается это так: с мельницей, мол, перемелется – захотел и подорвал! – шипела она в ответ. – Нужен план, подготовка…
– Ага, и манифест дописать, потом можно вечерок вздремнуть, глядишь, и революция сама свершится!
– Теракт? Подорвать? – Оливье был напуган, чего не скрывал.
– Да, друг, настала пора вылезти из подвала. Мы – не подпольные мышата! – подбивал их Гурт.
– А если жертвы? – неуверенно спросила Сольда.
– А ты хотела как-то иначе? Чтобы мы все вышли, взялись за руки, и король подписал отречение? – не сдавался Гурт. – Перемены пишутся кровью!
– Кровью? – вновь переспросил Оливье. – А зачем свергать короля? Я думал, мы хотим реформирования Свода и смены правительственного аппарата, – Оливье подглядывал в манифест, сверяясь. – И почему действительно все не выйдут?