1
Через две недели после снятия блокады у Кольки умерла мать. Так уж получилось, вместе пережили самые тяжелые, самые страшные и голодные дни, а теперь, когда, казалось бы, все позади, только жить да жить, Колька остался один. Брат был на фронте, старшие сестры в глубоком тылу, и здесь, в послеблокадном городе, больше у Кольки не осталось никого.
Целыми сутками он сидел в пустой промерзлой квартире. Стекол в окнах не было, рамы заколочены досками, поверх досок завешены одеялами, и поэтому в комнате всегда было темно. Но Колька за время блокады привык к темноте, и она не угнетала его.
Единственное, чего никак не мог перенести Колька, — тишины. Глухой безжизненной тишины, которая означала, что он один. Закутавшись в материно пальто, поглубже нахлобучив шапку, Колька сидел и напряженно вслушивался. Но казалось, что во всем доме нет никого, он позабыт здесь всеми. Чтобы как-то избавиться от этого чувства, Колька пытался чем-нибудь заняться: пилил доски, топил маленькую железную печурку, от которой труба была выведена в форточку. Но и это почти не помогало. И тогда он понял, что надо идти куда-то к людям — он не может без них. И вот именно в один из таких особенно тягостных дней Кольке пришла мысль поступить работать. Он очень обрадовался такому простому и хорошему решению.
Утром Колька оделся потеплее и вышел из дому. За ночь мелкий снежок припорошил протоптанные между домов тропинки. В тупичке, на занесенных путях, стояли трамвайные вагоны. И было видно, как на скамейках, будто толстые бухгалтерские книги, ровными квадратными пачками лежит снег.
До войны Колькин брат работал на ремонтно-механическом заводе, и Колька решил тоже устроиться туда.
В заводской проходной сидела женщина-вахтер в большущем тулупе и шапке-ушанке.
— Тебе чего? — спросила она Кольку.
— Мне к начальнику надо, — сказал Колька.
— Какому начальнику?
— Директору.
— А зачем?
— На работу хочу поступить.
— Чего, чего? — удивленно переспросила вахтерша, приподнявшись и оттопырив у шапки ухо.
И действительно, было чему удивиться. В тяжелые блокадные месяцы ни один человек не приходил сюда, наоборот, с завода добровольцами отправлялись на близкий фронт, а здесь стоит паренек и просит пропустить его к директору.
— Тебя кто послал? — поинтересовалась вахтерша.
— Никто, сам пришел.
— А почему ты решил пойти сюда?
— У меня здесь брат работал, Костя.
— Как фамилия?
Вахтерша Колькиного брата не знала, но все-таки пропустила к директору.
Директор сидел в большом кабинете, на нем был такой же тулуп, как и у вахтерши. Выслушав Кольку, он спросил:
— Кем хочешь работать?
— Не знаю, — признался Колька. Ведь ему действительно безразлично было, кем работать, лишь бы быть вместе с людьми.
Директор осмотрел кабинет и предложил, указав на большое, обитое кожей кресло:
— А ну-ка, попробуй подними.
Колька нерешительно подошел к креслу. Он очень боялся, что если не поднимет, то его не примут на работу, поэтому ухватился за кресло обеими руками, дернул изо всех сил — чуть сдвинул с места, а поднять не смог.
— А стул подними, — попросил директор.
Но Кольке и стул не удалось поднять. Совсем ослаб он за блокадные дни.
— Пресс-папье попробуй подними, — сказал директор, кивнув на свой стол.
И Колька поднял пресс-папье.
— Ну, молодец. Крепкий парень, — похвалил его директор. — Возьмем тебя слесарем-водопроводчиком. Поставим на участок срочного ремонта. Нам сейчас слесари позарез нужны, во! Содержим в порядке водопроводное хозяйство всего района. Всякое бывает: где трубы проржавели, дают утечку, а где побиты в бомбежку, латали на скорую руку. Без воды людей нельзя оставить, как без хлеба и топлива. Вода — первое дело. Хлебопекарням нужна, госпиталям, заводам. Да что тебе объяснять, ты сам понимаешь.
2
Возвращаясь домой, Колька очень озяб. Февраль выдался морозный, вьюжный. А пальтишко у Кольки было демисезонное, старенькое, коротенькое. Когда-то, еще задолго до войны, это пальто носил брат, а потом сам Колька, и оно изрядно повытерлось. И поэтому он решил купить себе зимнее пальто. Забрав те деньги, которые нашел в буфете в старом мамином кошелечке, и пайку хлеба, Колька отправился на рынок — «барахоловку». Чего только не продавали здесь! Столы, стулья, обувь, золотые кольца, табак. Колька бродил в толпе, присматриваясь ко всему, но зимнее пальто не попадалось. Он приплясывал от стужи, постукивая одна о другую застывшими ногами, подняв воротник, дышал под пальто, стараясь хоть немного согреться. Упрямо, долго ходил и ходил. Уже собирался идти домой, побрел к выходу и вдруг увидел такое пальто, какого даже никогда себе не представлял. Оно было темно-бежевым, с бурым меховым воротником-шалью. А изнутри подкладкой был рыжий лисий мех.
И продавал это пальто высокий седой старик с тростью и в шапке-боярке с черным бархатным верхом. На трости был белый костяной набалдашник с вырезанным на нем замысловатым орнаментом.
Колька подошел, потрогал пальто — сукно было толстым, добротным, а мех мягким и теплым — и спросил, сколько оно стоит. Старик назвал цену. Она была во много раз больше, чем у Кольки имелось денег. Колька огорченно вздохнул, но уходить сразу было неудобно. Старик, видя, что Колька мешкает, оживился, встряхнул пальто, развернул его перед Колькой.
— Покупайте, юноша. Смотрите, что это за вещь. Сама себя хвалит! В таком пальто только Федор Иванович Шаляпин гулял. Помните, на картине у Кустодиева?
Колька про Шаляпина слышал, но такой картины не видел и о ней не знал. Отходить теперь и совсем стало неудобно. Поэтому Колька на всякий случай робко спросил:
— А сколько будет стоить?
— Ну, вам, юноша, немного уступлю. Примеряйте.
Колька примерил пальто. Оно было ему велико. И рукава длинны. Но как было тепло в нем, как уютно! И пахло от него летом, цветами.
Вздохнув, Колька снял пальто, вернул старику и спросил, робея:
— А отдадите за?.. — И назвал имеющуюся у него скромную сумму.
— Нет, — сказал старик, даже немного рассердившись. — Нет. Что вы! Взгляните, ведь оно же бог знает чего стоит! Я и так за бесценок отдаю. Вы взгляните еще раз, что это такое! Чудо! Если хотите приобрести хорошую вещь, молодой человек, то вот вам мой совет: бегите домой, попросите еще денег у матери, а я вас подожду.
— У меня нет ее.
— Да?.. Ну, у родственников, с кем вы живете.
— И родственников нет.
— Как же?.. Вы один?
— Один.
— Вот как!.. Что же нам с вами делать?.. Я бы отдал вам. Но ведь и мне тоже деньги нужны, представьте, и мне есть хочется… Понимаете, какое дело…
И Колька, окончательно смутившись, чтобы хоть как-то выйти из неловкого положения, попытался схитрить.
— Да оно очень тяжелое. На работу в нем будет неудобно ходить.
— Куда? — остановился старик, который уже направился прочь от Кольки. И Колька повторил. Старик внимательно всмотрелся в его худое, бледное, озябшее лицо, помедлил чуть и сказал:
— Берите. Я и за такую цену согласен. Действительно, оно очень тяжелое и мне, наверное, уже не понадобится. А вы носите на здоровье. Желаю вам удачи. Носите!
Так Колька купил себе первое в жизни зимнее пальто.
3
Колька очень боялся проспать и опоздать на работу. Хотя часы-будильник работали исправно и были заведены, но он им не очень-то доверял.
Встал в четыре часа, позавтракал наспех, надел зимнее пальто и сидел так, волнуясь, будто ожидал поезд, который почему-то задерживался. Перед уходом вскипятил и выпил «с таком» стакан чаю. «С таком» — это когда один кипяток, без сахара.
Было еще темно, когда Колька вышел на улицу. За ночь насыпало снежку, и он, будто крошки от сухариков, хрустел под ногами. И пахло от снега чем-то свежим и вкусным, даже посасывало под ложечкой.
Когда Колька пришел к проходной завода, дверь ее была еще заперта. Он понажимал немного черную кнопку звонка, но догадался, что звонок неисправен. Постучал в дверь, прислушался. Почему-то никто не шел ему открывать. Поколотил сильнее. «Неужели тут никого нет?» — подумал Колька. Однако над проходной из тонкой и высокой трубы вился белесый дымок. Тогда Колька перелез через сугроб и заглянул в маленькое, почти полностью заколоченное окно. Он увидел сумеречную каморку, топящуюся печь-«буржуйку», а напротив печи на стуле распаренного, сомлевшего от тепла парнишку, примерно такого же возраста, как и он сам. Уронив голову на грудь, парнишка сладко спал. Руки свисали до пола, рядом со стулом валялась шапка.
Колька стукнул в стекло. Паренек проворно вскочил, одернул фуфайку. Посмотрел в сторону окна, прислушался. Колька еще раз тихонько стукнул. Паренек надел шапку, вышел из каморки в проходную. Но не открыл дверь, а приподнял заслонку и выглянул в маленькое, как отверстие у скворечника, квадратное окошечко в двери.
— В чем дело? — спросил строго.
Колька объяснил.
— А ты что колотишь, подождать не можешь? Думаешь, не слышу, что ли? Все слышу! Я тут важным делом занят! — сказал он еще более строго и раздраженно. — Вот сейчас закончу, тогда открою! — и затворил заслонку.
Колька растерялся. Неужели этот парень спать пошел? Кажется, действительно, спать!
Но минуты три спустя щелкнула задвижка, дверь натужно покряхтела и отворилась.
— Прыгай быстро, не напускай холода! — скомандовал паренек, и Колька прошмыгнул в проходную. — Что это тебя так рано принесло, ни свет ни заря? Сиди здесь, грейся, жди, когда другие подойдут.
Колька присел на скамейку. Он теперь как следует мог рассмотреть парнишку. Тот, наклонившись к печи, шуровал в ней кочергой, поправлял горящие полешки. Полы ватника у него были распахнуты, и под ватником был виден светло-серый клетчатый пиджак. Лицо у парнишки узкое, удлиненное, нос прямой и такой тонкий, будто сплющенный. Когда парнишка выдыхал, полупрозрачные ноздри вздрагивали, как папиросная бумага. Чувствуя на себе Колькин взгляд, не оборачиваясь, он бегло глянул и иронично усмехнулся. Чем-то Колька ему не понравился. Приподняв полу ватника, пошарил в кармашке у пояса брюк, выкатил оттуда «бочата» — большие карманные часы, похожие на куриное яйцо, щелкнул крышечкой, взглянул на них издали и, кажется, даже не рассмотрев стрелки, захлопнул — мол, и так все ясно, рано еще, действительно ни свет ни заря.
— Между прочим, я мог тебя и не пускать, имею полное право, — сказал он Кольке.
Колька решил промолчать.
— У кого собираешься работать? — подождав, спросил паренек.
— Не знаю.
Парнишка всмотрелся Кольке в лицо.
— Хитришь? Ну что же, можешь не говорить, не очень-то и надо.
— Да я верно не знаю. Сказали, что слесарем на участке срочного ремонта, а у кого — не знаю.
— На ремонтном? — недоверчиво переспросил паренек. — У Томилиной?.. Ха… — Он теперь уже совсем бесцеремонно осмотрел Кольку. — В этой шубенции и работать собираешься?
— А что?
— Ничего. Шубку-то придется сбросить… Обломок империи!
— Сам ты обломок! — не вытерпел Колька.
— А будешь ерепениться — выгоню отсюда.
— Да я и сам уйду. Подумаешь, начальник! Как пройти на участок?
— Замерзнете там, ваше высочество!
— Это не твое дело.
— Ну, идем провожу, охладись немножко, — сказал парнишка, взял ключи из шкафчика и, позвякивая ими, повел Кольку по пустому двору. Они обогнули кирпичное здание, кажущееся темно-бордовым на фоне ставшего фиолетовым снега, спустились в полуподвальное помещение. Парнишка отпер дверь, пошарив на стене в углу, щелкнул выключателем.
— Ну вот, ваше высочество, палаты. — Парнишка сделал манерный жест, пропуская Кольку вперед. — Милости прошу! Надеюсь, вам здесь нравится?
— Да ничего, — сказал Колька.
— Какие-либо указания будут?
— А ты когда на посту спишь, хоть рот закрывай, лакей.
Парнишка на мгновение растерялся, свирепо глянул на Кольку и выскочил, трахнув дверью так, что воздушной волной качнуло лампочку.
4
Колька осмотрелся. В этом обширном помещении все было серым: стены, выложенный известняковыми плитами пол и даже потолок. Посредине, под лампочкой, стояло несколько верстаков, на каждом — большие слесарные тиски. Вдоль стен на стеллажах лежали ржавые трубы разной длины и толщины. В угол за дверь был запихан шкаф-касса, его узкие ячейки забиты разными деталями.
На улице, напротив окон, легонько скрипнул снег, будто мышка шмыгнула, дверь несколько раз дернули, она чуть приоткрылась, и в помещение проворно юркнула женщина, худенькая и маленькая, настоящая Дюймовочка. Поздоровалась с Колькой и деловито спросила:
— Вы ко мне?
Колька объяснил, зачем он здесь.
— А, значит, ко мне. Я и есть Томилина. — И протянула Кольке руку, такую тонкую и хрупкую на вид, будто стрекозиное крылышко. — Элла Вадимовна.
Колька смутился, не зная, что делать с этой рукой, чуть замешкавшись, взял ее (раз уж так долго держат протянутой, значит, надо взять), пожал и сказал:
— Здравствуйте.
— Что-то лицо очень знакомое… Кажется, я вас где-то видела.
— Не знаю. Может быть, вы моего брата помните, Костю? Он здесь тоже слесарем работал.
— Костя? — переспросила Элла Вадимовна. — Костя… Нет, не припомню. Хотя фамилию я наверняка слышала. До войны я бухгалтером была. В блокаду пришлось срочно переквалифицироваться.
Говоря это, она внимательно осматривала Кольку. Он был очень худым, длинношеим и напоминал ощипанного цыпленка.
За окном хрупнул снег под четким строевым шагом, дверь распахнулась резко, рывком, и в помещение вошел парнишка, с которым недавно поссорился Колька. Даже не взглянув, он прошел между ним и Эллой Вадимовной, чуть не зацепив его плечом.
— А вот и вторая половина нашей бригады, — улыбнувшись приветливо, указала на него Элла Вадимовна. — Познакомьтесь, пожалуйста: Казимир Зайцев.
— Мы уже знакомы, — хмуро буркнул парнишка, отвернувшись от Кольки.
— Да? Вы уже успели? Ну, хорошо… А ты, наверное, очень устал? — участливо спросила она. — Может быть, не пойдешь сегодня со мной, останешься здесь. А я одна.
— Нет, почему же. Я поспал немного, — ответил Казик, искоса глянув на Кольку, будто показывая этим: вот, мол, он видел.
— У Казика мама захворала, — пояснила Элла Вадимовна Кольке. — Она работает у нас в охране. И поэтому Казику пришлось вместо нее дежурить, сидеть здесь ночь.
Когда она говорила это, спина у Казика как-то нервно передернулась. Ему досадно было, что она будто бы оправдывает его перед Колькой. Он зажал в тиски длинный сгон трубы и начал перепиливать. Труба завибрировала, задребезжала так, что слов стало не слышно. Элла Вадимовна болезненно поморщилась, зажав ладонями уши, и сказала Кольке:
— Мы сейчас уйдем. У нас работа такая, все время приходится ходить. А ты побудь в мастерской. Возможно, после полудня мы и вернемся. Что бы тебе здесь дать поделать? — Она осмотрела верстаки. — Резьбу нарезать один ты, конечно, не сможешь… Сгоны заготовить… Во! Пилу можешь наточить?
— Могу, — ответил Колька, хотя никогда еще не пробовал и только понаслышке знал, как это делается.
— Вот и чудесно! Наточишь и снесешь в охрану. Это они принесли. И очень просили. Сделай, пожалуйста.
Торопливо собрав нужные инструменты и сложив в сумку, Элла Вадимовна и Казик ушли.
У дверей Казик задержался, достал «бочата», повернул циферблат к свету, глянул мельком и посмотрел на Кольку, давая понять, что он специально засек время, отведенное Кольке.
5
И лишь затворилась за ними дверь, Колька сразу же принялся за дело.
Эту пилу давно не точили, а возможно, когда пилили, не раз скребанули по гвоздю: зубья были забиты, даже закруглены. Сталь была хорошей, твердой, стружка сыпалась мелкая, как пыль.
Колька вспотел, шапка стала мокрой изнутри; когда снял ее, чтобы вытереть лоб, из шапки повалил пар. Оттого, что сидел согнувшись, заболела спина. Да еще намерзшее полотно липло к рукам, а в рукавицах работать было неудобно.
Колька сначала затачивал отдельно каждый зубчик, а затем решил ускорить дело, приноровился и стал точить сразу по два. Точил долго. Когда вышел из мастерской, солнце стояло уже над крышами. Веселое февральское солнце.
С крыш капало, в сугробах под навесом продолбило круглые дырки, будто пальцем натыкали.
Прежде чем отнести в охрану, Колька решил сам испробовать пилу. Он присмотрел торчащую из снега доску, пролез к ней, рукавом смахнул снег, приспособился и провел пилой. Пила, прозвенев всеми зубчиками, пропрыгала по доске, оставив на ней лишь царапины. Колька провел еще несколько раз. Пила прыгала будто по камню. Тогда он подумал, что, может быть, доска промерзла, стала твердой. И выбрал гнилое бревно. Оно было такое старое и рыхлое, что ногтем можно отковырнуть кусочек. Но вот именно кусочки-то и отлетали, а бревно не пилилось. Колька изо всей силы нажимал на пилу, она вертелась, будто живая рыба, не поддаваясь ему.
— Что, мальчик, помочь тебе? — спросила проходившая мимо женщина. — Давай-ка вдвоем.
Но и вдвоем у них ничего не получилось.
— Это потому, что бревно гнилое, — сказала женщина. И перешла к доске, с которой начал Колька. Но здесь-то и совсем ничего не получилось, как они ни старались, ни нажимали на пилу. Даже били по ней, чтобы воткнулась в древесину.
— Что-то, Федор Михеич, у нас с ним не получается, — пожаловалась женщина вышедшему из главного корпуса старику. — Может, с вами попробуем.
— А что?
— Да сама не понимаю, пила будто заколдованная.
Старик осмотрел пилу.
— Чья это? — спросил у Кольки.
— Моя.
— В жизни еще такой не видел! — воскликнул старик. — Может, ее нам фрицы подбросили? Нет? А тогда какой же дурак тебе ее точил? Зубья-то должны быть наточены с одной стороны, а не с двух. Смотри, они у тебя как наконечники у стрел. Снеси и отдай ему, пусть переделает.
Не глядя на старика, покраснев от смущения так, что даже капельки пота выступили на лбу, Колька взял пилу.
— А ты ничего, не тушуйся, — глянув на Кольку и улыбнувшись всепонимающе, сказала женщина. — Не расстраивайся. — И похлопала его по плечу. — С кем не бывает! Передай своему точильщику, пусть не унывает. Не ошибается только тот, кто ничего не делает.
6
В свой первый рабочий день Колька устал так, что едва добрел до дома. Уходил, было темно, и возвращался — тоже темно.
Во дворе возле парадной его окликнули. Из-за оплетенной проволокой поленницы дров выскочили дворничихин сынишка, десятилетний Шурка, и с ним еще такого же возраста пацан.
— Смотри, что у меня есть! — похвастался Шурка и, пошарив в кармане, достал автоматный патрон. — У нас и еще есть!
— Ты где их взял? — спросил Колька.
— Нашел.
Колька протянул руку, но шустрый и хитрый Шурка проворно отскочил.
— Ага, не возьмешь!
— Дай сюда! — прикрикнул Колька.
— Фигушки! — уже из-за поленницы отозвался Шурка. — А мы много набрали. Знаем, где они! Знаем!
— Пальцы поотрывает, — по-взрослому предупредил Колька. Ему не хотелось сейчас ловить Шурку, бегать за ним по двору — очень уж устал.
В квартире было холодно. Печь выстыла так, будто ее не топили неделю, к железу противно притронуться.
Он присел на диван. Хотелось, не раздеваясь, лечь и полежать хотя бы немного. Но Колька знал — надо побороть усталость. Нельзя сдаваться, допускать себе поблажки. Знал это еще с голодных блокадных дней. Выживали не просто те, кто оказался физически сильнее, а кто был упорнее. Он вышел на кухню, зажег лампу-«коптилку», расколол несколько поленьев и затопил печь. Маленькая «буржуйка» нагревалась так же быстро, как и остывала. Уже через минуту бока ее стали теплыми. Захрустел выведенный через форточку жестяной рукав. Во вьюжные дни его забивало снегом и печь чадила, приходилось длинным проволочным крючком прочищать рукав. Это было просто сделать, потому что Колька жил на первом этаже. А сейчас печь топилась хорошо, она весело, громко гудела, и по тонкой жести рукава вроде бы бежали в одну сторону мелкие проворные жучки, скребя жесткими лапками.
Надо было приготовить что-то поесть. Колька решил сварить суп. У него оставалось несколько картофелин и кулечек перловки. Сначала он пожалел крупу, хотел оставить, а потом решил, что сварит суп на несколько дней, и настоящий. Потому что был у него сегодня вроде бы праздник. Он выбрал самую большую кастрюлю, положил туда картофелины и налил до краев.
От печи веяло жаром. Бока ее сделались малиновыми, в комнате стало тепло. Колька разделся. А когда в кастрюле закипела и забурчала вода, запахло варящейся картошечкой, он и совсем повеселел. Ложкой подцепил из кастрюли. Объедение! Колька предвкушал, как нальет сейчас целую тарелку и будет есть. И еще останется на завтра! Он думал, что если бы каждый день ел такой суп, то не только стул, а даже и кресло поднял бы.
С лестницы в дверь в коридоре постучали. Кто-то бил в ее нижнюю часть ногой, не сильно, но настойчиво. Это оказался Шурка.
— Можно к тебе? — спросил он неуверенно.
За Шуркой жался его приятель.
— Заходите. — Колька впустил ребятишек.
— Ой как тепло у тебя! — воскликнул Шурка, осматриваясь. Он понюхал пар от кастрюли, облизал губы, сглотнул, но Кольке ничего не сказал.
— Ты зачем пришел-то? — спросил Колька.
— Да так. Холодно очень. А Петька ноги промочил.
— Да немножко, — сказал Шуркин приятель, по-прежнему прячась за его спиной.
— Грейтесь, — разрешил Колька. Но видимо, ребята пришли вовсе не для того, чтобы греться.
— А можно, я в печку патрон положу? Один только? — спросил Шурка, косясь на дверцу, за которой метался огонь.
— Ты что, с ума сошел? — возмутился Колька.
— Бабахнет, и все. Ничего не будет, не бойся.
— Это винтовочный сильно стреляет, автоматный не очень. Мы уже пробовали, — пытаясь уговорить Кольку, поспешно добавил Петька.
— Что, вам за блокаду не надоело, как бабахает? — сказал Колька.
— Да один раз всего! Интересно! Ты не бойся, — не унимался Шурка.
— Нельзя!
Ребята приуныли, стояли молча. Колька вышел на кухню за поварешкой, а когда вернулся, Шурка сказал ему:
— Мы пойдем. — И направились к дверям.
Колька выпустил их. Он видел, как они сразу же бросились бежать и, оказавшись на порядочном расстоянии от парадной, возле поленницы дров, быстро, наперебой стали что-то говорить друг другу, оглядываясь на парадную.
Колька мыл на кухне тарелки, когда в комнате грохнул выстрел. Кастрюля, подпрыгнув, гулко цокнула по металлическому настилу. Крышка с нее слетела и покатилась. Забулькало, зашипело.
Колька понял — беда! Вскочив в комнату, поднял кастрюлю. В дне ее было пробито рваное отверстие, из него хлестал суп. Обжигая пальцы, Колька помчался с кастрюлей на кухню, швырнул в таз. Пока бежал, половина супа вытекла. Чуть не плача от обиды и злобы, он выбежал на улицу.
Шурка с Петькой прятались где-то за дровами.
— Ну вы мне еще попадетесь! — погрозил в темноту Колька.
— А мы тебе и в трубу можем кое-что подсунуть, — отозвался из-за поленницы Шурка.
7
Несколько дней Колька в мастерской работал один. Побыв вместе с ним час-два, Элла Вадимовна и Казик уходили «на вызов» — это значило, что где-то произошла небольшая авария, — а возвращались они только с темнотой. И еще работали пару часов, прежде чем разойтись по домам. Казик и днем иногда заскакивал в мастерскую. То инструмент взять, то какую-нибудь деталь.
— Привет, осколок! — всякий раз насмешливо кричал он, не глядя на Кольку. — Ну как шубка, греет?
Игривой походочкой, которая сама по себе вроде бы уже говорила: «Ну, ну, посмотрим, что ты здесь делаешь?», направлялся к Кольке, останавливался рядом, смотрел, как тот шурует напильником по железу. Стоял, засунув красные, озябшие руки в карманы брюк, чуть слышно насвистывал. И, будто вспомнив что-то очень важное и срочное, торопливо уходил, неизменно крикнув от дверей: — Будь здоров, маэстро! Не кашляй!
А в это утро, когда Колька пришел в мастерскую, ни Эллы Вадимовны, ни Казика там уже не было. Он испуганно подумал, что, может быть, опоздал. Но за окном было еще сумеречно, в фиолетовой дымке терялись очертания даже самых ближних предметов. Значит, был очень срочный вызов, и они ушли, не дождавшись Кольки.
Примерно через полчаса Казик вернулся в мастерскую. На этот раз он ничего не сказал Кольке. Лицо у него было озабоченным, серьезным, лицо человека, которому сейчас не до шуток. Минут через двадцать снова прибежал, потом — еще раз. Перехватив Колькин вопросительный взгляд, на мгновенье приостановился, раздумывая, и подошел к нему.
— Вот что, сделай-ка прокладку… такую же, — и положил на верстак кусок изжеванной резины. — Можешь сделать? Только побыстрее. Я за ней приду.
Колька не успел еще выполнить поручение, когда он вернулся.
— Ну как, готово?.. Ладно, я там доделаю. А ты приготовь еще несколько, понадобятся.
Чуть позднее в мастерскую забежала незнакомая женщина, спросила поспешно:
— Где Томилина? Еще не вернулась?
— Нет.
— Что они там застряли! Когда вернется, пусть к директору зайдет. Срочно!
Такого еще не бывало. И Колька понял: случилось что-то серьезное.
Он очень торопился. Ему все казалось, что Казик вот сейчас прибежит, и он беспокойно посматривал на дверь. Но Казик не появлялся долго. А вернувшись, с язвительной усмешечкой глянул на Кольку.
— Трудишься, пчелка?
— Вот, все готово. Что еще делать?
Казик взял прокладку, повертел ее.
— Ничего сляпано, талантище!
— Что еще, давай?
— А тебе Элла Вадимовна разве не говорила?
— Нет.
Казик осмотрел верстаки.
— Распили пополам эту штуку, — и подкатил Кольке тяжеленную свинцовую чушку. — Только побыстрее.
Он еще постоял рядом, наблюдая, как Колька закрепляет чушку в тисках, и отошел, притих у своего верстака.
Колька начал пилить.
Свинец, по сравнению с железом, мягок, его можно резать ножом и, казалось бы, что стоит распилить ножовкой: раз-два — и готово. Но лишь полотно ножовки вошло в чушку, оно будто увязло там, ни вперед ни назад. Заклинило, и все!
Колька вспотел, даже рубашка прилипла к спине. А проклятая пила почти не вгрызалась в свинец, будто Колька ломом, а не пилой водил по чушке.
— Ну как дела двигаются? — спросил Казик, через плечо глянув на Кольку. — Ты поторапливайся, не спи.
— Двигаются, — буркнул Колька. Снял пальто, положил рядом на табурет.
Казик вышел куда-то, а Колька пилил до тех пор, пока не закружилась голова и перед глазами поползли темные расширяющиеся круги. Чтобы не упасть, он уцепился за край верстака, присел на табурет. И, выждав немного, пересилив минутную слабость, снова поднялся.
Руки и ноги у него дрожали, учащенно где-то возле самого горла колотилось сердце. Позади стукнула дверь. Он распрямился, чтобы смахнуть забивающий глаза пот, глубоко выдохнул, как выкинутая на берег рыба, мельком глянул на вошедшего Казика и…
Казик улыбался. Нет, не просто так, он улыбался насмешливо, как улыбается человек, в чем-то проведший добродушного простачка.
— Ну ладно, хватит. Молодец. Одевайся теперь, а то простудишься.
И Колька понял все. Никому не нужна эта работа. Никому! Может быть, в другое время Колька среагировал бы по-иному. Но сейчас… Когда… Он сразу вспомнил почему-то, как директор предложил ему поднять пресс-папье.
— Нет, почему же. Я докончу, — сказал Колька, сглатывая слезы. И продолжал пилить. От злости, от обиды вроде бы и силы прибавилось. До боли сжимая зубы, он видел сейчас только белый неровный надрез на чушке да темное, медленно ползущее полотно пилы.
— Хватит, — повторил Казик. И голос его дрогнул и изменился. — Я шучу.
Но Колька пилил.
— Я же пошутил, ты слышишь? Кончай!
Никогда еще Колька не испытывал такого желания завершить начатое, как сейчас. Он почти задыхался. Упершись в верстак коленом, тянул пилу на себя, затем, хрипя, валился на нее.
— Ну и пили, пили, фиг с тобой! Пили, хоть подохни! Не жалко! — раздраженно крикнул Казик. — Показать себя хочешь? Показывай! Показывай, а я посмотрю!
Он сел рядом, демонстративно закинув ногу на ногу.
«Распилю, — упрямо думал Колька. — Хотя и в самом деле умру здесь, а распилю».
И Казик не вынес. Он подскочил к Кольке, схватил за руку.
— Прекрати! Сейчас же прекрати!
— Уйди! — вырываясь от него, прохрипел Колька.
— А я тебе говорю, кончай! Или в рожу дам!
— Пусти…
— Не пущу!
— Пусти… Ты сильней меня… Пусти!..
— Не пущу! Ну что ты, псих? Ведь я нарочно. Не понимаешь, что ли? Ну, извини, пожалуйста, я поступил глупо… Ну, извини. Прости меня.
— А ты дурак, — сказал Колька, высвобождая руку, и заплакал. Нет, не зарыдал, а просто слезинки сами собой посыпались у него. Ему было досадно, но он не мог удержать их.
— Ну что ты, в самом деле? — потупив голову, сказал Казик. И чувствовалось, что ему стыдно Колькиных слез больше, чем самому Кольке.
— Да обидно же, — признался Колька.
— Дал бы мне по физиономии, я заслуживаю.
— Зачем? Я никогда никого не бил… И пальто это я на барахолке у старика купил. Не наше оно. У моего отца такого никогда не было. А ты: «Пальто, пальто. Ваше величество».
— Ну ладно, — сказал Казик. — Ну, дурак я, разве ты не видишь. Извини. Давай допилю эту блямбу.
— Зачем?
— А так. Или хочешь, поставь меня в угол. Сколько скажешь, столько и буду стоять.
— Да ну тебя, — отмахнулся Колька. Он чувствовал, что больше не сердится на Казика. И более того, будто рухнула, исчезла какая-то невидимая заслонка, которая прежде отделяла их друг от друга, делая чужими, далекими. Кольке, а может быть, также и Казику, нужен был кто-то близкий, отзывчивый, понимающий во всем, без чего так холодно и одиноко было Кольке все последнее время после смерти матери. И он понял, что наконец-то свершилось, нашел. У мальчишек иногда случается так: надо сначала поссориться, чтобы потом стать настоящими друзьями.
8
Этот большой угловой дом почему-то называли «академией». Колька не знал, на самом деле была здесь когда-то академия или так величали это здание за ту монументальность, которая проявлялась не только в его внушительных общих размерах, тяжеловесности колонн, толщине стен, но и в каждой взятой наугад детали: высота дверных проемов в уровень второго этажа любого из соседних зданий, а ширина такая, что могут проехать одновременно два грузовика, подоконники шире двуспальной кровати, а лепные розетки над окнами в полтонны каждая. «Академию» разбомбили в первые блокадные дни. Рухнули перекрытия всех этажей, но подвалы сохранились. А в них были трубы, в которых так нуждалась маленькая ремонтная бригада.
Казик решил снять их. Колька вызвался помогать ему.
Со стороны двора в подвал вела лестница в несколько ступенек. Массивная, обитая железом дверь была заперта, и они решили лезть через окошко с литой чугунной заслонкой. Казик зажег фонарь и, став на колени, заглянул в подвал. Сверху, из оконного проема, заваленного изнутри пережженным железом, неожиданно посыпалась кирпичная крошка. Послышался торопливый шепот: «Смотри, смотри, он!» — и оттуда, из-за ржавой тавровой балки, выглянул дворничихин Шурка.
— Э, Колька, — позвал он, улыбаясь, как свой своему.
— А ты чего здесь? — удивился Колька.
«Академия» находилась довольно далеко от их дома, в другом районе.
— Да так. А вы что, в подвал полезете? — заинтересовался Шурка, поспешно сползая на подоконник. Другой пацаненок, Шуркин приятель, высунулся из-за навала кирпичей. — А зачем? Зачем, скажи?
— Надо.
— Знаю я, зачем, знаю. Возьмите и меня.
Но Колька не ответил, и Шурка понял, что нельзя.
— Знаю я, зачем, — сказал он. — А там ничего и нет. Зря полезете. — Но, немного выждав, снова жалобно попросил: — Возьмите, а! Коля, возьми. Что тебе, жалко.
В подвале было темно. Пахло застоялой водой и плесенью. Подняв фонарь, Казик поводил им перед собой. Противоположная стена подвала терялась в темноте, свет туда не проникал. Они пошли, осторожно ступая. Колька тащил сумку с инструментом.
Тем временем Шурка успел спуститься с подоконника и теперь, лежа в узком туннеле окошка, заглядывал в подвал.
— Э-э, не туда идете! И не туда… А там ничего и нет… Я сейчас крышку захлопну, как выберетесь?..
Стараясь не отстать от Казика, не выронить что-нибудь из сумки, пригибаясь, Колька озирался по сторонам. Хоть и знаешь, что никого нет, но все-таки неприятно брести в глухой, эхом отзывающейся на каждый шаг пустоте. Пока Шурка кричал позади, было как-то лучше. А теперь он умолк.
Неожиданно впереди что-то упало и покатилось.
— Кто там? — спросил Казик, резко остановившись.
Никто не отвечал. Однако едва он сделал шаг, снова что-то шаркнуло.
Возле далекой стены в углу стояло несколько кроватей, на них было накидано разное тряпье, а под одной из кроватей на полу что-то лежало.
— Кто там? — спросил Колька, жарко дыша Казику в затылок.
— Не знаю. Может быть, дистрофик какой-нибудь остался.
И снова шаркнуло. Теперь в другом углу, противоположном.
— Там кто-то ходит.
Прислушались, но опять стало тихо.
Они свернули в узкий длинный коридор. Здесь тоже была обитая железом, тяжелая дверь, такая же как и с улицы. По коридору вдоль потолка в несколько рядов тянулись трубы. Казик споткнулся и грохнулся на лед. Фонарь погас.
— Осторожно! — воскликнул Колька. — Ушибся?
— Ничего. — Казик ползал возле его ног, отыскивая фонарь. — У тебя спички есть? — спросил он.
— Нет.
— И у меня, кажется, кончились. — Слышно было, как он шарит по карманам, открывает пустой коробок.
— Как же теперь?
— Ничего, выберемся. Держись за меня. — Он подал Кольке руку. Они сделали первый осторожный шаг. И вдруг позади в темноте кто-то всхлипнул.
— Колька-а-а! — и задал гулкого ревака. — Бою-юсь! — Это был Шурка. — Бою-юся! — вопил он. — Бою-юсь!
— Шурка! Ты чего там? — оторопел Колька.
— А-а, боюсь! Не оставляйте!
— Ты где?
Все-таки у Казика нашлась еще одна спичка. Он вычиркнул ее, зажег фонарь. И они увидели Шурку. Как только появился свет, Шурка утих. Стоял, понуро опустив голову, грязным кулаком тер глаза.
— А ты зачем сюда забрался? — сердито прикрикнул на него Колька.
— Да тут патроны есть. Ребята находили.
— Ты за нами шел?
— Да-а.
— Это ты там в темноте бегал? — строго спросил Казик.
— Не-е.
— Значит, тут еще кто-то есть?
— Не-е.
— А кто же там стучал?
— Это я кусочки кирпича кидал, — признался Шурка.
— Зачем?
— Так просто. Кидал, и все… Я на улицу хочу!
Пришлось им выводить неудачливого Шурку. Но как только Шурка вылез из подвала, мгновенно повеселел.
— Петька! — закричал он, зовя своего приятеля. — Иди сюда. Ха-ха! Ух я их так поднапугал! Ты знаешь, как они у меня орали!..
9
Директор сам пришел в мастерскую, настолько это было срочное задание. На Подгорной лопнула труба, и большой госпиталь на соседней улице остался без воды. Надо было что-то немедленно предпринять. Говорил он очень мало, но и так было все ясно. Постирать белье, развести лекарство, напоить, покормить раненых — да разве перечислишь все, для чего нужна вода.
Элла Вадимовна молча торопливо сложила в сумку из-под противогаза нужный инструмент. Так, сама по себе, противогазная сумка вроде бы и не очень велика, но набитая настолько, что даже карандаш не воткнешь, она казалась громадной. Сумка висела у Эллы Вадимовны на правом боку, а на левом — тяжелый разводной ключ. Казик тоже поднагрузился.
По тому, как они собирались, укладывали все, торопливо и молча, по той суровой напряженности, которая чувствовалась в каждом их движении, Колька понимал, что работа там, конечно, предстоит тяжелая.
— Может, и я пойду с вами, помогу, — предложил Колька. Элла Вадимовна молча посмотрела на него. До этого она еще ни разу не брала его с собой, берегла, давала возможность хотя немножко окрепнуть. — А чего, я могу, — поняв ее испытующий взгляд, торопливо сказал Колька.
— Может быть, тебе немного переждать.
— Нет, я пойду.
— Ладно, попробуй. Бери лопату и ведро.
Еще издали по большому темному пятну на проезжей части заснеженной мостовой можно было определить то место, где лопнула труба. Жильцы из соседних домов брали воду, уносили ее в ведрах и бидонах, делали запас.
Когда уходили с завода, директор сказал, что воду еще вчера вечером перекрыли, а за ночь девушки из войск МПВО сделали раскоп, и поэтому Колька предполагал увидеть здесь пустые трубы и очень удивился, увидев на дне ямы воду. А для Эллы Вадимовны и Казика это было, наверное, вполне привычным. Элла Вадимовна сложила все принесенное возле ямы, засучила, насколько могла, рукава ватника.
— Ну что, начнем? — сказала она.
Чтобы заменить лопнувшую трубу, прежде всего надо было вылить из ямы скопившуюся там воду. Они стали цепочкой, Элла Вадимовна зачерпывала воду, передавала ведро Казику, а он Кольке. И наверное, все было бы хорошо, будь поблизости люк, куда могла стекать вода. Но люка не было, а может быть, его забило снегом. И поэтому вода, просочившись вдоль тротуара, потекла обратно в яму. Пришлось ведро относить далеко. Ритмичность работы нарушилась.
Напротив воронки, на дверях полуподвального помещения, еще сохранилась табличка «Красный уголок жилконторы». Казик разыскал где-то дворника, они открыли Красный уголок и принесли оттуда еще два конусообразных ведра. Теперь втроем носили воду.
Кольке было жарко. Он ругал себя, что купил такое тяжелое зимнее пальто, надо было выбрать что-то полегче. Тогда было бы удобно и легко работать. Он разделся, положил пальто на противогазную сумку Эллы Вадимовны.
Время шло. Они таскали и таскали ведра, а вода в яме не убывала.
Кольке подумалось, что, быть может, трубы вовсе и не перекрыты.
К тому времени, когда Колька заметил, что вода хоть помаленьку, но все-таки убывает, он устал так, что мышцы ног стала сводить судорога.
— Самое трудное позади, а самое сложное — впереди, — сказала Элла Вадимовна. — Как мы вытащим трубу?
— Вытащим, — отозвался Казик.
Колька уже заметил, что Казик почти всегда бывал спокоен и самоуверен. Вот таким, как он, ребятам из-за их нахрапистости, самоуверенности порой многое удается сделать, когда отступили бы все другие.
Отдохнув, они снова таскали воду, затем рыли траншею, отдыхали. И так много-много раз.
Они так и не вычерпали всю воду, когда Элла Вадимовна предложила менять трубу.
Вечерело. Наступало то время короткого зимнего дня, когда разным по освещенности делается небо над городом. На западе, в сторону залива, оно еще по-дневному светлое, а на востоке мутное, затуманенное, оттуда крадется ночь. В подворотнях уже сумеречно, снежок под ногами начинает похрустывать громче, легкие кристаллики инея неподвижно зависают в воздухе.
— Придется лезть в воду, — сказала Элла Вадимовна. — Иначе провозимся всю ночь.
— Придется, — как эхо отозвался Казик.
Колька лишь глянул на эту воду — и его зябко передернуло. Она была дегтярно-темной и казалась густой.
Прежде всего надо было отвинтить гайки, как сказала Элла Вадимовна, снять сальники. Казик принес из Красного уголка стул, спустившись в воронку, установил над трубой, долго возился, пристраивая поудобнее. Тем временем Элла Вадимовна скинула ватник, засучила рукава на кофточке и, наискось обхватив себя, как трусливый мальчишка перед тем как нырнуть, внимательно наблюдала за ним. Не дождавшись, когда он вылезет из воронки, отстранила его, стала коленями на стул и, вдохнув так, как вдыхают, когда болит зуб, одновременно сунула руки в воду. Колька вздрогнул и сморщился. По спине пробежали мурашки. Будто снежку за шиворот сыпануло. Притихнув, он и Казик следили за Эллой Вадимовной. Повернув голову набок и все же почти касаясь щекой воды, она смотрела вверх, но чувствовалось, как другим, внутренним зрением следит за тем, что делается в воде, прищурясь так, будто старается перекусить невидимую твердую нитку. Было заметно, как она зябнет. Щеки ее покрылись белесым пушком, губы стали фиолетовыми. Выдернув из воды руки и тихонько подвывая: «У-у-у!» — она побежала к Казику, который заботливо подставил ей распахнутый ватник. Присев, сжавшись в комочек, она дула на руки, на кончики пальцев.
Казик не спеша снял ватник, затем, так же неторопливо, клетчатый пиджак, отложил их в сторону на чистый снежок. Подняв кинутый Эллой Вадимовной разводной ключ, брезгливо поморщился и щелчком сшиб с него комочек грязи. Лег животом на стул.
— Недолго, Казик, — предупредила его Элла Вадимовна. Ее знобило. Все тело ее вздрагивало, и слышно было, как полязгивают зубы.
— Возьмите мое пальто, а я пока надену ватник, — предложил Колька.
— Спасибо, — шепнула Элла Вадимовна. Она снизу вверх благодарно глянула на Кольку и попыталась улыбнуться. Сразу же с головой закуталась в пальто, выглядывала в оставленную узенькую щелочку.
— Недолго, Казик. Вылезай! — попросила она. Но Казик молчал, продолжая шарить в воде. Только гулко сопел, будто с кем-то боролся. — Хватит, Казик. Закоченеешь, — забеспокоилась Элла Вадимовна. — Слышишь?.. Не упрямься, я прошу тебя. Погреемся и снова займемся. Надо понемножку.
Но Казика будто это вовсе не касалось.
— Хватит тебе, — пришлось вмешаться Кольке.
Казик молча сполз со стула и, швырнув на снег ключ, тряпкой вытер руки. Все это опять не спеша.
И Колька понял: пришел и его черед.
— Куда ты? — воскликнула Элла Вадимовна и быстро поднялась.
Кольке показалось, что она сейчас схватит его за руку. Но он успел уже встать на стул, кинул в сторону ватник. Глянул на воду, вздохнув поглубже, затаил дыхание. Медлил еще секунд пять — десять, не решался. А затем закрыл глаза и протянул вперед руку. Холодная вода обожгла кожу. Она была такой студеной, что даже кости заломило. Все еще не открывая глаз, он нащупал гайку, подвел под нее ключ, слышал, как гулко цокнуло железо. А немного позже он уже забыл о холоде, стараясь понадежнее уцепиться ключом за эту самую проклятущую гайку.
И только когда ему крикнули: «Вылезай!» — и он вылез из воронки и, покачиваясь, пошел, нырнул в пальто, завернулся, закутался в него, ощущая тепло и понимая, что жив, что помаленьку оттаивает, согревается, он впервые по-настоящему осознал, какое бесподобное чудо уступил ему старик. С чувством благодарности он вспомнил его и подумал, что будет теперь носить это пальто до тех пор, пока не станет таким же старым, и тогда тоже отдаст его еще кому-нибудь. Всем хватит.
10
Было уже совсем темно, когда они наконец заменили трубу, зарыли яму и утрамбовали землю. Можно было расходиться по домам. Пока работали, вроде бы и не замечали усталости. А теперь Колька почувствовал, что больше не может сделать ни одного шага, упадет. Он взглянул на Эллу Вадимовну, которая вытирала инструмент и складывала его в брезентовую сумку. Движения ее были вялыми, лицо вроде бы заспанным. Она безуспешно пыталась сдуть прядку волос, спадавшую ей на глаза, наверное, тяжело было поднять руку. Казик понес в Красный уголок ведра, вернулся оживленный.
— Идемте, я там плиту растопил, немного погреемся у огня.
— Ты? В Красном уголке? Вот умница! — восторженно воскликнула Элла Вадимовна. Это было сейчас лучшее, что только можно придумать. — Какой же ты умница!
Красный уголок представлял собой двухкомнатную квартиру. На дверях еще сохранилась табличка с расписанием часов его работы. Первая комната, проходная, была маленькой, без окон, и совершенно пустой: во второй — достаточно просторной и с двумя окнами — горой были навалены мешки с песком, накиданы лопаты, стояло вдоль стен десятка два стульев, и в углу покрытое цветастым старым одеялом черное пианино.
Окна были заколочены жестью. Чувствовалось, сюда уже давно никто не заходил, было неуютно, пахло промороженной пылью.
Казик возился на кухне, ломал там какие-то доски. В плите весело метался огонь, ворковал, будто голубь. Они столпились напротив дверцы, ловили в ладони пробившийся в щель желтый отсвет. Постепенно тяжелый чугунный настил плиты стал прогреваться и на кухне заметно потеплело. Отсырели и стали пощелкивать обои, по жести на окне покатились капельки.
Они разделись, повесили над плитой мокрую одежду; сидели молча, смотрели на блики огня, ползающие у их ног, и каждый думал о своем. Вот так испокон века ведется: любит человек смотреть на огонь и молча думать о чем-то. Может быть, это еще с каменного века дошло, от лохматого предка, который так же сидел возле камелька и созерцал огонь, как божество и чудо. И почему-то человек любит смотреть на все движущееся, шевелящееся — на текущую воду, гонимые ветром облака, шелестящие листья деревьев. Это уже давно приметил, но не мог себе объяснить Колька.
— А я, пожалуй, здесь ночевать останусь. У меня мама в ночь работает, — сказал Казик.
— И я, — согласился Колька.
«Действительно, — подумал он, — зачем ехать в пустую холодную квартиру. Там надо топить печь, а дров и так мало. Только бы хватило до весны».
Казик натопил печь так, что даже в маленькой проходной комнате замшелый пол отсырел, покрылся росой.
Элла Вадимовна вышла в большую комнату, было слышно, как она двигала там стулья. Потом притихла.
Последние угли прогорели в плите. Стало совсем темно. И тихо. Так тихо, что даже щекотало в ушах.
И вдруг, разорвав эту тишину, прозвучали первые аккорды. Торопливые пальцы будто прощупали клавиши пианино. Остановились, не добежав до края. Вроде бы удивленно замерли, ждали чего-то. Наступила пауза, которая невольно заставила податься вперед и ждать. Ждать, как последующего удара сердца, затаив дыхание.
И побежали пальцы, побежали. Звуки музыки будто залили все темное помещение. Они катились один за другим, как волны: то размеренно и плавно, то гремя и бушуя.
Никогда, кажется, Колька еще не слышал, чтобы так играли. Было боязно пошевельнуться, боязно двинуть пальцем, чтобы не спугнуть, не оборвать ненароком это очарование.
Когда музыка умолкла и громко хлопнула крышка пианино, они еще долго сидели не шевелясь. Не заглянув на кухню, Элла Вадимовна вышла на улицу и уже оттуда шепотом сказала им:
— До завтра.
Ребята постелили на поостывшую плиту Колькино пальто и легли, прижавшись друг к другу спинами. Укрылись одеялом, которое сняли с пианино. Почему-то не спалось. Может быть, это музыка так разбередила их души. Они лежали, всматриваясь в темноту. Этот день, тяжелая работа еще больше сблизили их.
— Ты спишь? — шепотом спросил Казик.
— Нет, — так же тихо, с какой-то многозначительной затаенностью ответил Колька. — А что?
— Да так.
Они вроде бы ждали чего-то друг от друга.
— Я вот тоже не сплю. Не спится. Я думаю. И знаешь о чем?
— О чем?
— О жизни. Ты когда-нибудь думал о том, кем тебе быть? Перед каждым человеком тысячи путей. А он идет только одним. И надо выбрать самый верный… На фронт надо бежать. Ты не собираешься?
— Куда? — по инерции переспросил Колька, хотя и понял все.
— На фронт. Бить фрица! Пока еще война не кончилась. Давай вместе рванем!.. Боишься?..
— Ну почему же…
— Тогда давай! — Казик возбужденно вскочил. — Я уже все решил! Я бегу!
— А если не возьмут? Таких, как мы, не принимают.
— Возьмут, — убежденно сказал Казик. — Я знаю, как надо действовать. Слушай! В военкомате есть отличный дядька, майор Пилипенко. Выберем день, когда он будет дежурить. Придумаем любые фамилии. Скажем, что наш дом разбомбило, все наши документы пропали. А возраст назовем любой. И возьмут!
Колька был удивлен, почему такая простая мысль не пришла ему сразу. Они еще долго разговаривали. Все было решено окончательно и бесповоротно…
Приснилась ему мать. Будто сидят они на кухне возле топящейся плиты. Тепло и уютно Кольке, так бы вот и сидел все время, не уходил никуда. Мать печет оладьи, кормит ими Кольку. «Ешь, ешь, — говорит ему. — Тебе скоро уходить. И правильно делаешь, что уходишь. Сначала твой брат ушел, а теперь — ты, а потом Шурка дворничихин пойдет». Подцепив ножом, снимает со сковороды и кладет ему на тарелку дымящийся оладушек, но тот, соскользнув, падает Кольке за пиджак. «Рубашка испачкается», — думает Колька и смотрит на мать, заметила она или нет. А оладушек, горячий, большой, закатившись за рубашку, жжет. Колька ворочается и так и этак, пытаясь достать или вытолкнуть его оттуда…
Он проснулся и не сразу вспомнил, где находится. Действительно, очень сильно жгло бок. Пахло горелой тряпкой. Колька вскочил. Растолкал Казика. И когда тот вычиркнул спичку, увидел в настиле плиты маленькое круглое отверстие в палец шириной. А на пальто, как раз посередине спины, пришедшейся над отверстием, зияла такая же по форме, только раза в два шире, дыра.
11
Больше недели Казик ежедневно наведывался в военкомат, выясняя там «обстановку». Все эти дни Колька ходил в напряженном ожидании. Казалось, что многие уже догадываются о их замысле, смотрят на них как-то по-иному. И в том числе мать Казика. В последние дни он был к ней особенно заботлив и внимателен, ведь оставалось совсем немного побыть им вместе. И Казику было грустно оставлять ее одну. Вот то единственное, что огорчало его.
Но настал день, когда Казик шепнул Кольке:
— Пора. Завтра с утра идем. Самый подходящий момент. Военком майор Быков куда-то уехал, сейчас его замещает майор Пилипенко. То, что надо! А к Быкову лучше не соваться, я его знаю!
— Откуда знаешь?
— Да так, знакомы.
Вечером Колька сходил в баню, простоял в очереди несколько часов. Баня только что открылась заново, горячую воду в ней подавали с большими перебоями, да и желающих помыться поднабралось порядочно, поэтому пришлось стоять долго.
Возвращался он поздно. По темному небу блуждали белые лучи прожекторов, упирались в облака, высвечивая на них круглые движущиеся пятна. Все окна в домах были завешены изнутри, у домов ходили дворники, проверяли, не сочится ли где-нибудь в щель свет, — в таких случаях свистели и стучали по водосточной трубе. Колька шел, смотрел на все это и думал, что видит в последний раз, завтра его здесь уже не будет.
Еще заранее Колька приготовил лучшую рубашку, брюки, надраил до блеска братовы ботинки. Проснувшись в тревожном и радостном настроении, как в утро большого праздника, умылся, оделся, причесался перед зеркалом. Отобрал из альбома несколько фотографий, завернул их в бумагу, заколол карман булавкой. Вымыл кастрюльки, застелил кровать, подмел пол. Посидел на своем любимом месте за столом. Вот здесь, напротив, обычно сидела мать, а вон там — отец и дед; оба умерли в блокаду. Вот Колькины учебники, по которым он занимался. Кажется, так давно все это было, в иной, похожей на сон, жизни, которая теперь называлась «до войны».
Немного смущало Кольку, что на заводе они никого не предупредили о своем уходе. Как-то было неловко, что вот так неожиданно взяли и не явились. А может быть, там на них рассчитывают. Хотя бы Элла Вадимовна. Она будет ждать, недоумевая, что могло случиться одновременно с обоими.
Но пришел Казик, возбужденный, радостный. У него была сумка, Колька уложил туда свои вещи, и они пошли.
Военкомат находился на втором этаже красного кирпичного здания, похожего на старый заводской корпус. Через все здание тянулся узкий коридор без единого окна. Пол был бетонным, от обшарпанного каблуками седловидного порожка по бетону была вытоптана канавка. Возле дверей за фанерной конторкой сидел дежурный.
Казик оставил Кольку внизу, а сам долго топтался на лестничной площадке, выжидая, пока дежурный не ушел куда-то. Тогда они прошмыгнули в коридор. Чувствовалось, что Казику здесь все хорошо знакомо.
У кабинета военкома сидело несколько человек. Ребята заняли очередь. Казик нервничал. Поминутно оглядывался на конторку дежурного, где лежали развернутыми какие-то тетради и горела настольная лампа — все свидетельствовало, что дежурный вот-вот вернется. Вставал, ходил взад-вперед, останавливался то с одной, то с другой стороны от двери кабинета, снова садился. Выждав двух человек, он попросил, чтобы их пропустили вне очереди.
— Куда такая спешка? — спросил кто-то вяло, безо всякого интереса, так, больше для формы.
— Нам на работу надо, отпросились ненадолго.
— Ну проходите. Если остальные не возражают, я не возражаю.
«Остальные» промолчали, и Казик сказал всем спасибо. По его торопливости, нервной возбужденности и в самом деле можно было подумать, что они опаздывают.
Майор Пилипенко оказался пожилым дядькой, годился Кольке в дедушки. Лицо усталое, землисто-серое, цвета прошлогодней картофелины. Он сидел за массивным темным столом, опершись о него. Колька сробел и поотстал, а Казик бойко прошел вперед, поздоровался и сразу же начал говорить. И то, что он говорил заученно и торопливо, было настолько неожиданно и настолько не было там ни крупицы правды, что Колька слушал с удивлением и даже интересом.
Казик уверял, что они — братья, он — постарше (это на тот случай, если решат взять только одного из них, так чтобы взяли именно его, Казика), в июле сорок первого приехали в Ленинград из Великих Лук, жили у тетки (и Казик назвал Колькин домашний адрес, единственная верная деталь), тетка умерла, они остались вдвоем и теперь хотели бы добровольцами отправиться на фронт, чтобы бить фашистов. И они надеются, что майор товарищ Пилипенко не откажет в их просьбе.
Он говорил, а майор сидел, подперев голову кулаком, и смотрел на Кольку. Когда Казик умолк, майор, по-прежнему глядя на Кольку, спросил у него:
— Правда?
— Чего? — смутился Колька и тут же подтвердил: — Правда.
— Документы есть?
— Нет, — ответил Казик.
— А как же вы жили без документов?
— Нас никто не спрашивал. Мы, когда эвакуировались, ничего не успели взять.
— Так уж ничего?
— Да. Просим разрешить пройти комиссию по установлению возраста, а также проверке отличного состояния здоровья.
Майор за все время разговора впервые посмотрел на Казика. Тот ел его глазами. Орел, одно слово! Колька подумал, что их возьмут, непременно возьмут, майор Пилипенко действительно прекрасный дядька.
Но в это время в кабинет вошел еще один военный. Козырнув Пилипенко, поздоровался с ним за руку, бегло взглянув на ребят.
— А, Зайцев, опять ты здесь! — сказал он Казику как давно знакомому. Казик растерялся, густо покраснел. — Ведь мы с тобой в последний раз, кажется, условились…
— Да я… Я с приятелем, товарищ майор, — промямлил Казик, взял сумку и вышел.
Колька не знал, что ему теперь делать, уйти было неловко, но так же неловко было стоять. Робко взглянув на вошедшего майора, он понял, что это и есть военком Быков. Теперь ему стало ясно, почему Казик так хорошо знал майора Быкова, почему так долго выбирал нужный день.
Быков о чем-то спросил Пилипенко, потом, будто вспомнив о Кольке, сказал:
— Ну ладно, не буду вам мешать, беседуйте, — и вышел.
Пилипенко вздохнул, посмотрел на Кольку грустными глазами и сказал:
— А теперь говори правду. Все говори как есть.
И Колька понял, что врать бесполезно.
Майор внимательно слушал. А когда Колька умолк, поднялся, заложив за спину руки, прошелся несколько раз вдоль стола. Снова сел, выдвинув верхний ящик, достал пистолет, разрядил его и протянул Кольке.
— На.
— Зачем? — смутился Колька.
— Бери, бери, стреляй. Вон сюда вот, в стенку пальни! — и вложил пистолет Кольке в руку.
Колька растерянно смотрел на майора.
— Стреляй! — продолжал тот. — Стреляй, не бойся!
— Как же… — Колька недоуменно пожал плечами. — Ха… Да он же… не заряжен.
— Ну и что?
— Ха…
— А что, без патронов не стреляет? Разве? — вроде бы удивившись, спросил майор. — А как же там будут стрелять? — и он кивнул в сторону, как бы указывая — там, на фронте. — Чем будут стрелять, если все уйдут на фронт, а? Кто будет делать патроны? Кто будет делать пушки, детали для них, станки, на которых эти детали делаются? Кто будет кормить их, обувать, одевать? Кто? Я тебя спрашиваю? Молчишь? Не можешь ответить? Ты задумывался когда-нибудь над этим?.. А ты подумай!.. О нас с тобой знают и помнят. И если понадобимся, позовут и нас.
Значит, здесь мы нужнее, чем там. Вот я сижу сейчас за этим столом, где мне приказано сидеть. А ты где? Почему ты здесь? Почему отнимаешь у меня предназначенное для других дел время, какое ты на это имеешь право?..
Колька выскочил из кабинета, как из парилки. Сразу же подбежал Казик.
— Ну как?
Колька не ответил.
Они торопливо вышли на улицу. Был чудесный солнечный день, из тех дней, что случаются в Ленинграде в марте. Небо ярко-синее, а воздух настолько прозрачен, что были различимы даже тонкие струны канатов, удерживающих аэростаты заграждения. По мостовой гоняли на коньках ребятишки, длинными железными крючками цеплялись за борта проезжающих мимо грузовиков.
На вытаявшем тротуаре на углу улицы стояли несколько человек и смотрели вверх.
Ребята тоже глянули туда и увидели, что на седьмом этаже одного из домов стоит на подоконнике старушка и моет окна. Сдирает с них похожие на бинты белые полосы бумаги. Казалось, ну что особенного — человек моет окна. Но сейчас, после долгих блокадных дней, это было так непривычно, ново и радостно, будто первый шаг выздоравливающего, поднявшегося с кровати больного. И поэтому все смотрели на эту старушку, на веселые синие стекла.
12
Ребята шли к заводу. Было неудобно как-то, что они опоздали, появляются, когда другие уже успели наработаться. Совсем притихли, когда вдалеке показалась знакомая проходная. Маленькое темное окошко ее нацеленно смотрело на них. И Колька, сробев, непроизвольно подался за спину шедшего впереди Казика.
В проходной было сумеречно, свет падал из приоткрытой двери соседнего служебного помещения. Кольке показалось, что там никого нет. Невольно вытягивая шеи и заглядывая в приоткрытую дверь, они уже прошли половину проходной. Казик протянул руку к двери.
Щелчок выключателя был громким, как выстрел. Вспыхнул свет. Ребята вздрогнули и обернулись на звук. В углу стояла мать Казика. Она еще долго держала руку на выключателе, вопросительно, чуть прищурясь, смотрела на ребят.
— Так, так, — почему-то шепотом произнесла она. — И где же это вы до сих пор гуляли?.. Явились, голубчики! Одиннадцатый час. Хорошенькое дело. Где же это вы были?
Колька отвернулся, потупясь.
— Ну, будете отвечать? — Она еще чуть помедлила, поближе подступила к ребятам. Лицо ее посуровело. — А я вас вот так, вы у меня заговорите!
И не успел еще Колька что-либо сообразить, она, почти не размахиваясь, ткнула Казику между лопаток, и почти в то же мгновение от резкого подзатыльника у Кольки чуть не слетела шапка.
— Вот так! Вы у меня заговорите! Я вас проучу! Вот так!..
Колька выскочил на заводской двор. Пока дверь в проходную оставалась приоткрытой, он успел увидеть, как мать еще раз ударила Казика, а тот, повернувшись к ней, усмехнулся. Усмехнулся так, как делает это взрослый, снисходительно отнесясь к наивной выходке ребенка. И эта снисходительная усмешка ошарашила мать. Она будто споткнулась, растерянно остановилась, еще держа на весу руку, уловив что-то новое, незнакомое в сыне, чего не замечала прежде.
— Не надо, мама, — попросил Казик. Придержав дверь, чтобы не хлестнула о косяк, вышел во двор. И когда они были уже в нескольких метрах от проходной, мать, словно спохватившись, повелительно крикнула им:
— А ну, дайте пропуска! Сейчас же дайте сюда!
В мастерской горел свет, но никого здесь не было. Очевидно, Элла Вадимовна вышла ненадолго, в тисках торчала наполовину перепиленная трехдюймовая труба и еще покачивалась.
— Ну, влипли! — захохотал Колька. — Как она тебе! И мне — тоже! — Он смеялся, а на самом деле ему было вовсе не смешно. Но почему-то казалось очень стыдным, если Казик об этом догадается. Он смеялся, стараясь показать: вот, мол, какой я, мне все нипочем, на все наплевать!
Но Казик не поддержал разговор.
За дверью послышались шаги. Возвращалась Элла Вадимовна.
Ребята притихли, отвернулись к стене. Элла Вадимовна поздоровалась, торопливо прошмыгнула мимо них. Колька прислушивался к происходящему позади. Он все время ждал, когда она спросит, почему они опоздали.
Не вытерпев, оглянулся и перехватил ее взгляд, тоже торопливый, случайный, виноватый.
— Вы, товарищи, на меня, наверное, сердитесь. Я знаю. Но напрасно, — сказала Элла Вадимовна. И это «товарищи», сказанное им, озадачило и удивило Кольку. — Может, вам кажется, что я излишне терзаю вас, очень требовательна, — продолжала Элла Вадимовна, — хочу от вас слишком многого. Конечно, вам тяжело… Понимаю… Но… Я сделала бы все сама, все, но я больше не могу, честное слово, не могу, поверьте…
Кольке подумалось, что она сейчас всхлипнет. Наверное, и Казику показалось так же. Потому что он торопливо сказал:
— Мы не сердимся. С чего вы взяли?
— А почему же тогда вы увиливаете от работы? В чем дело? Стыдно, ребята. Всем трудно… Но разве я вам когда-нибудь жаловалась?..
Она положила на верстак их пропуска, на самый угол. Не подала им в руки, а положила на верстак. Взяв тяжеленную сумку с инструментом, вышла.
— Куда вы?.. — успел спросить Казик. Но она ничего не ответила.
Казик раздраженно ткнул ногой табуретку. На щеках у него под кожей катались желваки.
— Нет, так больше нельзя… Надо что-то делать. Так нельзя больше! — воскликнул он. — Нельзя так. А я знаю, как надо действовать!..
13
На другое утро Казик опять не вышел на работу. Сначала Колька предположил, что тот проспал, но время шло, а Казик не появлялся. Колька посматривал на дверь, ждал.
Элла Вадимовна, наверное, тоже ждала, все движения ее были нервными, резкими, и лишь когда прошло часа полтора, она сказала Кольке раздраженно:
— Пойдем на вызов. — И в этих ее словах тоже чувствовалось раздраженное, недосказанное: «Пойдем одни, больше ждать не будем».
Вернулись они только к вечеру. Казика в мастерской не было. Не пришел он и на следующий день.
Утром, едва Колька вошел в проходную, сразу понял: Казик не ночевал дома. Лицо у матери Казика было именно таким, каким бывает оно у человека, который не спал ночь: осунувшееся, пожелтевшее, с тусклым восковым налетом. Она шагнула навстречу.
— У тебя ночевал? — Колька молча отрицательно покачал головой. — А где?
— Не знаю.
— А где же он, где? — воскликнула она. — Ты все знаешь, все! Одна шайка-лейка! Где он, отвечай!
— Я его не видел. Он мне не говорил.
— Вот возьму да как дам тебе. Всю душу вытрясу.
— Не знаю, — повторил Колька. — Я же сказал, не знаю!
И она села на табурет, уронив на колени увядшие руки.
— Сбежал… Он тебе ничего не говорил? Ничего такого?
— Нет.
— Может быть, ты забыл. Он говорил, а ты забыл. Вспомни!
Колька не ответил. Столько было скорби в ее голосе, столько тоски, что он не решился сказать ей «нет».
— Ну пусть только придет, сорванец! Пусть придет, я ему покажу, он у меня узнает! — И она заплакала. — Что, бить вас, да? Деру вам дать? Так в таком-то возрасте драть стыдно, самой себя стыдно. А что с вами делать, безотцовщина!.. Все ты знаешь, а вот молчишь!
— Не знаю, — отчего-то очень смутившись и покраснев, пробурчал Колька.
Он не мог даже предположить, куда исчез Казик. Ведь в военкомате теперь все хорошо знали его, и туда он пойти не мог. И потом должен был хотя что-то сказать Кольке. Где он?
Казик не пришел ни на третий, ни в последующие дни. Проснувшись утром, Колька сразу же думал о том, вернулся Казик или нет. Для него было настоящим наказанием появляться в проходной, где дежурила мать Казика. Едва Колька приоткрывал дверь, она вся подавалась навстречу, молча спрашивая глазами: «Ну что, что?» И Колька, потупившись, поспешно пробегал мимо.
С уходом Казика работы у Кольки заметно прибавилось. И хотя увеличили пайку хлеба, которую выдавали на рабочую карточку, и Колька немного пооправился и окреп, но к концу смены он уставал так, что едва волочил ноги. А надо было еще после работы, как всегда, зайти в магазин, выстоять там длинную очередь, выкупить продукты, потом приготовить хоть какой-то немудреный ужин, помыть посуду, постирать; да мало ли еще наберется всяких домашних дел, которые тоже необходимо успеть сделать. И поэтому Колька всегда торопился. В последние дни пустили трамвай, на котором можно было доехать почти до дому. От проходной до остановки Колька всегда бежал, тем самым стараясь сэкономить хоть одну лишнюю минуту. Так было и на этот раз.
На остановке колыхалась огромная толпа, — наверное, трамвая давно не было. Еще не все было налажено в путейной службе, часто случались неполадки. Но обычно в таких случаях народ шел по путям и передние сообщали тем, кто стоял на остановках, что трамвая не будет; и тогда от остановки, как от промежуточного этапа на пешеходном кроссе, торопливо устремлялась группа людей; самые быстроходные из них, оторвавшись от общей массы, несли весть на последующие остановки. А если была просто задержка, то на остановке собиралась вот такая нервная молчаливая толпа.
Едва трамвай появился из-за поворота, все задвигались, зашумели. Еще издали было видно, что трамвай переполнен, на всех подножках темными гроздьями висят люди, и казалось, что именно поэтому вагон идет натужно медленно, покачиваясь, похрустывая.
Колька забежал несколько вперед, стал перед толпой, чтобы первым встретить трамвай, а потом впритык бежать за ним, иначе к нему в такой толкучке не подберешься. Лишь только трамвай остановился, Кольку прижали к вагону. Он сумел просунуть руку вдоль стенки вагона, под тех, что стояли на подножке, нащупал поручень. Потом торопливо ловил ногой подножку, не находил и, когда вагон тронулся, побежал рядом с ним, подпрыгнул, встал кому-то на ногу.
На подножке висели в основном мальчишки, Колькины ровесники. Они косо недружелюбно посматривали на Кольку: всех шокировало его пальто, этот воротник шалью, рыжий мех, который был виден за отворотами.
Трамвай, скрипя колесами, стал подниматься на большой мост, и мальчишки рядом с Колькой настороженно притихли. Там, на самом горбу моста, где трамвай обычно шел так тихо, что его можно было обогнать, идя быстрым шагом, стоял дядька-постовой, который иногда срывал с зазевавшихся шапки — потом надо было идти и канючить, чтобы он вернул. Мальчишки уже видели дядьку, который, прислонясь спиной к перилам моста, вроде бы спокойно и совершенно равнодушно смотрел на приближающийся трамвай. Но мальчишки были начеку, они знали, что это равнодушие ничего не значит, в два прыжка он может оказаться у трамвая, и тогда держись. Уж если шапку не сдернет, то хлестнет рукавицей. Дядька делал это из хороших побуждений, чтобы они не ездили на подножках. Но ведь как-то ехать надо, а в вагон не войти.
Дядька отделился от перил. Но трамвай догнало несколько грузовиков. В открытых кузовах, пригнувшись, спинами против ветра, сидели солдаты и парни в гражданском — новобранцы. Какое-то время, прикрыв трамвай, грузовики шли рядом; прибавляя скорость, один за другим стали уходить вперед. Дядька теперь остался позади, и мальчишки на подножках заулюлюкали, замахали ему шапками, засвистели. Новобранцы, добродушно и понимающе улыбаясь, смотрели на них.
И вдруг в кузове одной из машин кто-то вскочил, крикнул. И Колька узнал Казика.
— Колька! — звал тот. — Колька!.. Мы на вокзал!.. Приходи туда… Нас сегодня увозят.
— Что?
— На вокзал!
— На вокзал приходи! — хором закричали Кольке мальчишки с подножки переднего вагона, которые находились ближе к Казику. Грузовик чуть притормозил, а трамвай пошел ходче, догнал его. Казик весело улыбался Кольке. Кроме него, в кузове грузовика больше не было подростков.
— Как там мама? Скажи, что ты меня видел, все в порядке. Пиши чаще. Я в школу юнг поступаю, в Междуречье… Приходи на вокзал, поговорим. А я тебя сразу узнал. Знаешь как? По дырочке на пальто!..
— И я тебя сразу узнал. Почему не сказал, что уходишь?
Так они кричали друг другу, бестолково, суматошно.
— На какой вокзал? Куда? — опомнился Колька, когда грузовик стал стремительно уходить. Но Казик уже не слышал. Он лишь улыбался да махал рукой.
Колька очень волновался, ему казалось, что трамвай идет слишком медленно, с ленцой выходили пассажиры на остановках, будто стараясь подольше задержать Кольку.
У вокзальных дверей стояли дежурные с красными повязками на рукавах, проверяли билеты и пропуска. Кольке никак не удавалось прошмыгнуть мимо них. Именно пальто на этот раз мешало ему: уж слишком было оно приметным, только покажись — сразу запомнится. Едва Колька приближался к дверям, дежурные смотрели на него.
— Дяденька, откуда можно проехать в Междуречье? — спросил он у одного из дежурных.
— А зачем тебе?
— Да так, интересно.
— Много будешь знать, скоро состаришься, — усмехнулся дежурный. — Иди гуляй. Иди, иди, не мешайся под ногами.
И Кольке пришлось отойти. Он побрел вдоль здания вокзала, свернул за угол в пустой переулок. К тому времени совсем стемнело; он шел будто глубокой траншеей: слева вздымались глухие стены многоэтажных домов, а справа — кирпичный забор, отгораживающий железнодорожные пути. На путях в отдалении пофукивал паровоз, слышались голоса, торопливое шарканье ног, поспешные команды и все те многие звуки, которые бывают при большом скоплении народа.
«Здесь», — понял Колька. Он помчался со всех ног, надеясь обежать забор и выбраться к вокзалу с противоположной стороны. Сразу же за поворотом увидел арку и большие ворота. У ворот суетились женщины, заглядывали в щели.
— Петя, Петя! — кричала одна из них. — Петенька!
— Здесь отправляют в Междуречье? — спросил Колька.
— Здесь, здесь, все здесь, — ответил кто-то.
Колька пробился вперед, заглянул в щель и увидел вагоны-теплушки. Люди шли по ту сторону вагонов, в просвете возле колес мелькали ноги.
— Казик! — закричал Колька.
Соседки женщины тоже стали звать своих. И тогда кто-то выглянул между вагонов, помахал рукой. Кто там, в темноте невозможно было различить, но он помахал, и каждый признал в нем своего. Женщины закричали громче, и Колька тоже закричал во всю мочь:
— Я здесь! Я здесь! Казик, пиши мне, Казик!
Тот, что стоял на сцеплении между вагонов, спрыгнул на противоположную сторону, побежал торопливо. У вагонов больше никого не осталось. И почти тотчас паровоз тихонько свистнул, вагоны сдвинулись и поползли.
— До свидания! — закричал Колька. — До свидания!
— Счастливого пути! — закричали рядом с ним.
Кто-то заплакал. Стояли до тех пор, пока не утихло вдалеке торопливое постукивание колес. Растянувшись длинной цепочкой, пошли к вокзалу. Обгоняя всех, Колька побежал вперед и приостановился. Самым первым шел старик, Колька узнал его. Это был тот дед, который продал ему шубу. Отчего-то сробев, Колька побрел следом. Было и радостно от встречи и чего-то боязно. Он долго присматривался, ошибки не могло быть: та же шапка с бархатным верхом, та же трость с белым костяным набалдашником. Возможно, почувствовав, что на него смотрят, старик обернулся, и Колька сказал:
— Здравствуйте.
— А, здравствуйте, — ответил старик, пропуская Кольку вперед. Но Колька не шел.
— Я вас знаю… Это я купил у вас пальто, вот это, помните? — смутившись, сказал Колька.
— А, как же, как же, помню, — оживился старик, с интересом осматривая Кольку. — Вы?.. Здравствуйте! Очень приятно. — Он взял Кольку под локоток и повел. — Очень приятно!.. Я вас сразу узнал.
— У меня тогда денег не хватило. А теперь я вам могу отдать.
— Да? Ну хорошо, это мы еще успеем.
— Вы дайте мне ваш адрес, я принесу.
— Обязательно. — Кажется, старик очень обрадовался Кольке, будто родному. — Ну, рассказывайте, как вы живете, очень интересно. Расскажите!
— Да хорошо живу.
— А на работу устроились? Где работаете? — Колька ответил.
— Кем? — Колька чуть замешкался.
— Да вообще-то… водопроводчиком.
— Что значит «вообще-то»? — возмущенно спросил старик, внимательно и строго посмотрев на Кольку. — Вы должны с гордостью произносить: «Водопроводчик!» Нет плохих работ и хороших, а есть плохие работники и хорошие. К любой специальности надо относиться с уважением. Казалось бы, самой незначительной. Ну, расскажите, расскажите подробнее, как вы работаете, что делаете? Батенька, это же так интересно!
И Кольке стало как-то очень хорошо от этих слов. Он рассказывал, а старик внимательно слушал и тем временем осматривал на Кольке пальто, даже изредка касался воротника пальцами. Пока говорили, подошел трамвай.
— А вот и мой номер, — сказал старик. — Ну что же. Вы — молодец! Все это очень интересно. Было бы время, мы с вами еще поговорили, но надо ехать. Извините великодушно! Всего вам доброго, молодой человек! Может быть, еще встретимся. — И он направился к трамваю. Но вдруг приостановился, будто что-то вспомнив. — А между прочим, молодой человек, ведь вы обознались. — И он усмехнулся, как бы извиняясь за Колькину ошибку. — Я никогда не продавал вам это пальто. Действительно, я продал точно такое же, но не вам. Тот паренек был серьезным, умел ценить хорошие вещи и, я думаю, никогда не допустил бы, чтобы на спине у его пальто прогорела дырка.
И с этими словами старик вошел в трамвай. Ошарашенный услышанным, Колька еще долго стоял открыв рот и растерянно смотрел на удаляющийся вагон.