Вести о Япан-острове в стародавней России и другое
От автора
Начало сего учинено от Япона с восточной стороны Российскому государству прилежащаго славнаго острова
Ябадзия, Пантрии, Хразомагини, Ауреа Херсонесус Зипангри, Зипанери, Жи Бынь, Нифон, Фино-Мотто Син-Кокф, Эпуен, Япан…
Все эти экзотические географические названия, обозначающие Японию в старинных европейских и российских атласах, хронографах и описаниях путешествий, известны далеко не всем даже в среде профессиональных востоковедов. Однако для любого читателя несомненна их историческая глубина, обаятелен ореол тайны, окружающий их. Их притягательность подействовала и на меня — японоведа, специализирующегося в области мифологии и поэзии японской древности и последние десять лет работающего в Японии. Загадка, которую представляла собой эта страна для России в первый, самый давний период знакомства, предстала передо мной словно еще один, совершенно иной, чем известные мне ранее, и все-таки тоже «японский миф». Связанные с этим разыскания и легли в основу первой части книги.
Она задумана как краткая история отражений Японии в зеркале российской письменной культуры, начиная с «самого начала», которое можно приблизительно датировать серединой XVII в. — временем первого достоверно датируемого и сохранившегося доныне текста (пишу это с надеждой, что впоследствии отыщутся и более ранние).
При этом моя цель вовсе не в том, чтобы подробно отразить историю контактов между двумя странами, — в круг тем этой книги не попадают ни торговые, ни военные экспедиции, ни судьбы японских моряков, прибитых бурей к русским берегам, ни дипломатические недоразумения, которыми богата предыстория российско-японских отношений.
Меня интересуют не столько события, сколько тексты — я ограничиваю поле рассмотрения тем кругом письменных источников, по которым читающие люди в России могли получить представление о Японии в разные периоды истории, в том числе в самом раннем — еще до появления гражданской печати в России. Другими словами, я хочу установить, что именно писалось и печаталось о Японии в сфере российской письменной культуры в течение последних 300 с лишним лет, что можно было узнать об этой стране из современных читателю письменных источников, какой позиции по отношению к Японии придерживались российские писцы, переводчики и переписчики, а также историки, литераторы и журналисты. Каков был, так сказать, импринтинг образа Японии в российском обществе и какие изменения он претерпевал в дальнейшем.
В то же время меня интересует далеко не все, что запечатлено в письменных знаках и имеет отношение к Японии. За рамками книги остается, например, географическая и картографическая деятельность Семена Ремезова, составившего в 1701 г. «Чертежную карту Сибири», или И. Козаревского, описывавшего Курилы и Хоккайдо, не вошли сюда сведения о беседах Петра Первого и Анны Иоанновны с японцами, потерпевшими крушение у берегов России, судьба Дайкокуя Кодаю, японского капитана и тоже жертвы кораблекрушения, получившего аудиенцию у Екатерины Второй и сумевшего с ее помощью вернуться на родину. Не затрагиваются здесь и деловые бумаги из разряда памятников сибирской истории XVIII в., донесения казаков и моряков-первопроходцев, дипломатические документы.
Все обозначенные выше события и связанные с ними документы представляют важные эпизоды мировой истории, но об этом уже писали другие исследователи, а главное — не это составляет в данном случае объект моего интереса, в частности, потому, что такие источники (за некоторыми исключениями) не имели широкого хождения и могли формировать определенное восприятие Японии только в узко специальной среде.
Итак, главная тема первой части книги — представление о Японии в России, формируемое в более или менее общедоступной сфере письменных знаков (с поправкой на реальные возможности этого доступа в разные исторические эпохи и разных слоях общества), поэтому я ограничиваюсь книгами рукописными и печатными, и отчасти журнальной периодикой — этой особой сферой существования классическо-русской словесности.
Кроме того, хотя российская читающая публика часто и свободно обращалась непосредственно к западным оригиналам, не прибегая к переводу, я рассматриваю здесь преимущественно русскоязычные — как переводные, таки оригинальные материалы, хотя и иностранные источник упоминаются нередко.
Приходится оговорить также и то обстоятельство, что мой интерес лежит более в сфере японской литературы и языка, религии, обычаев и истории, чем в области хозяйственного или политического развития этой страны, — последнее мало отражено в приводимых цитатах и почти не становится предметом обсуждения, хотя более или менее представлено в рассматриваемых источниках.
Представительный охват материала в заданных рамках невозможен — его оказалось неожиданно много, поэтому речь в этой небольшой книге может идти только о беглом знакомстве с некоторыми важными изданиями, давно ставшими раритетными и практически неизвестными читателю, да, пожалуй, и специалистам, работающим в других областях японоведения. Предлагаемые очерки о наиболее ранних материалах, касающихся Японии, написаны на основе ряда редких или музейных изданий, хранящихся в российских и зарубежных библиотеках, и, насколько возможно судить, представляют собой забытые или малоизвестные источники.
Кроме наиболее ранних текстов «о Япан-острове» и рассуждений о них в первую часть книги вошли работы по истории восприятия, осмысления и перевода в России классической японской литературы и особенно поэзии начиная с середины XIX в.
Вторую часть книги составляют материалы, найденные не в России, а в Японии. Понятно, что обычная для филолога кабинетная работа над текстами здесь чередуется со встречами и поездками по стране изучаемой культуры. Благодаря этому мне посчастливилось найти неизвестные письма японского писателя-классика XX в. Танидзаки Дзюнъитиро, а также письма патриархов отечественного и мирового японоведения С.Г. Елисеева и Н.И. Конрада и стать первым публикатором этих документов.
И уж совсем редкостной удачей можно считать находку музейной вещи XVI в. Это каллиграфический лист с первым переводом Псалмов Давида на японский язык, выполненный в Ватикане японскими послами в 1585 г. и с тех пор затерявшийся в хранении Ягеллонской библиотеки в Кракове. Свидетельства о существовании этого листа красной бумаги в серебряной раме с выгравированным на обороте латинским текстом и указания на возможное направление поиска мне также неожиданно удалось обнаружить в Японии. Значение этой вещи, обстоятельства ее создания и полудетективная история поисков тоже описываются во второй части книги.
Сбор и оформление всех этих материалов, по истории текстов и по истории вещей, потребовали неожиданно широкого охвата информации — по странам, языкам, периодам. Многим моим уважаемым коллегам по обе стороны Японского и Охотского морей я обязана ценными советами и консультациями, имена их с благодарностью за неоценимую помощь я называю во всех главах книги.
Отдельно хочу поблагодарить за компьютерную поддержку и помощь в оформлении книги Т. и Ю. Окамото и посвятить эту книгу им же, а также Окамото А., М. и Н.
Часть перваяНайдено в России
Первые письменные сведения о Японии в России
Описания Японии в старописьменной русской культуре XVII в.(Исторический очерк)
Обычно считается, что до непосредственного знакомства России и Японии было крайне мало источников, где можно было бы почерпнуть сведения о Японии, и все они были скудны и давали неверное представление о предмете. Говоря о письменных источниках на русском языке, повествующих о Японии и ее культуре, исследователи обычно основываются на материалах XIX, иногда XVIII в. как самых ранних. Однако, как оказалось, описания Японии и японцев в русской культуре во многих случаях бывали и подробны, и достоверны, а главное — они имеют гораздо более давнюю историю. Вполне возможно, что не только Петр Первый, но и Алексей Михайлович, а до него и Михаил Феодорович интересовались восточными соседями России и знали о них гораздо больше, чем можно предположить. Иоанн Ужевич в своей «Грамматыке Словенской» 1643 г. в числе других топонимов упоминает «Iапонию». Николай Спафарий пишет около 1678 г. следующие примечательные слова: «Писах [мы писали] же мало нечто и о сем острове Яппонском которого описания имеется здесь в России особливая пространнее книжица».
К сожалению, пока нам еще не удалось отыскать и идентифицировать эту «особливую книжицу», но к настоящему моменту оказалось возможным найти и собрать воедино четыре текста второй половины XVII в., которые мы и хотим представить здесь. В оригинале это рукописные тексты, написанные по-церковнославянски, созданные в период до появления гражданской печати в России. Вполне вероятно, что они если не самые ранние, то, во всяком случае, относятся к числу самых ранних сведений о Японии, появившихся в русской письменной культуре.
Первый из четырех — наиболее обширный, дает сравнительно подробные данные о Японии: это фрагмент из так называемой «Космографии 1670»[1], в конце XIX в. эта рукопись хранилась в Синодальной библиотеке.
Второй, гораздо более короткий, существует в двух почти дословно повторяющих друг друга списках: один список сохранился в записи XIX в. А. Попова в «Изборнике славянских и русских сочинений…»[2], второй список, хранящийся в рукописном виде в библиотеке Мюнхенского университета, факсимильно воспроизведен в исследовании немецкого слависта П. Косты[3].
Третий — как и два предыдущих, текст космографического содержания и тоже приведен в «Изборнике» А. Попова[4]. Он также был создан, вероятно, в последней четверти XVII в., известно только, что один из поздних его списков был датирован 1696 г. Мы отдаем себе отчет, что зачисление этого текста в круг ранних писаний о Японии несколько гипотетично, поскольку в нем страна называется иначе, чем в синхронных текстах, а именно — Никанским царством, тем не менее мы решились опубликовать его здесь, исходя из некоторых особенностей его содержания, позволяющих атрибутировать текст таким образом (речь об этом пойдет ниже).
Четвертый публикуемый текст — глава о Японии из «Описания первыя части Вселенныя, иже именуемой Азии…»[5] Николая Спафария-Милеску (1635–1707). Первый текст (или, вернее, список) был составлен в Холмогорах (Колмогорах), на севере России, в устье реки Двины на Белом море, места создания второго и третьего текстов доподлинно не известны, четвертый первоначально делался в Пекине и впоследствии дорабатывался в Москве.
Скажем несколько слов о времени складывания этих текстов. Вообще говоря, вторая половина XVII в. — чрезвычайно интересный период в истории России, когда впервые обозначилось нечто вроде противостояния (или «встречи», как формулируют некоторые авторы) византийского, восточного начала и западного влияния, именно тогда начался длительный спор между «грекофилами» и «латинствующими»[6]. Как известно, два эти направления впервые четко обозначились в вопросе о сравнительной пользе изучения греческого и латинского языков (связанном с проблемой времени пресуществления святых даров).
В сущности, приток различных иностранных идей и новшеств начался еще раньше, с конца XV в., а к концу XVII-го Москва была уже переполнена иноземцами «разных земель и вер». Среди них были иностранцы, служившие как «помощники в исправлении и печатании книг, как учителя в устроенной наконец кое-как школе, как советники патриарха, как учители царских детей и придворные стихотворцы (Симеон Полоцкий); …в качестве военных людей, купцов промышленников, ремесленников, врачей и т. д.»[7].
«Киевская», польско-литовская, а затем и западная наука, с одной стороны, и греческая традиция — с другой, были представлены их непосредственными носителями. В Москве этих носителей можно было встретить при дворе, а также приведомстве иностранных дел — Посольском приказе, где сложилась целая коллегия переводчиков, иностранцев и русских. Они, разумеется, выступали переводчиками при посольских миссиях — «а с посланники посылаются подьячих два человека или три и переводчик, и толмачи»[8]. Еще одной важной их обязанностью было переводить для царя известия из иностранных газет, сверх того они переводили еще и книги и сами писали их. Так, при царе Алексее Михайловиче был «царских дел переводчик» Андрей Виниус, голландец по происхождению, который перевел для царя «Зрелище жития человеческого, в нем же изъяснены суть дивные беседы животных с истинными к тому приличными повестьми», а также составил нечто вроде путеводителя, в том числе по иностранным городам с указанием расстояний[9]. В 1670-е гг. в Москве был широко известен и ученый переводчик Посольского приказа Н. Спафарий (автор четвертого из публикуемых здесь текстов), написавший в то время ряд трактатов и литературных произведений («Хрисмологион», «Василиологион», «Книга, избранная вкратце о девятих мусах и о седмих свободных художествах» и др). Царь Алексей Михайлович вообще любил западноевропейские новшества — часто любовался картиной западного художника, украшавшей стену его дворца, завел немецкий театр («комедийную хоромину»), нередко слушал игру немца-органиста, а в трапезной зале царя было изображено «звездотечное небесное движение, двенадцать месяцев и боги небесные»[10].
При этом Москва была не единственным культурным центром и каналом западного влияния. В то время «окном в Европу» был порт Архангельск на Белом море, а вернее — Колмогоры (Холмогоры), город и прилегающая к нему местность в устье Северной Двины, — место создания рукописи (или копии) «Космографии 1670». (Даже после того как порт был перенесен в Архангельск, Колмогоры долго еще сохраняли свое главенство — Архангельск первое время именовался Новыми Колмогорами, воеводы и другие представители администрации жили на прежнем месте, а в Архангельск наезжали только в навигацию.)
Город Колмогоры (Холмогоры) начал процветать как порт и главные северные ворота страны для купцов и путешественников задолго до того, как был построен Петербург, и удерживал свое значение до того момента, как в 1722 г. приказом Петра внешняя торговля была перенесена с Белого моря на Балтику в Петербург, в новопостроенную столицу. Здесь издавна существовали также церкви и монастыри, насчитывавшие древнюю историю, поддерживалась и давняя летописная традиция, которая в 60-70-е гг. XVII в. (до начала 90-х, т. е. до перехода летописания в ведение архиепископского дома) носила целиком светский характер. Таким образом, составление и копирование письменных материалов разного рода было достаточно устойчивым типом деятельности для этой «столицы русского Севера», так что неудивительно, что именно здесь был создан один из наиболее полных списков упомянутой «Космографии».
Вообще XVII в. для всей русской письменной культуры был периодом, когда из латинских, польских, немецких и других источников в Россию проникали различного рода героические, или нравоучительные, или же комические повести, а также наряду с ними и «естественнонаучная» литература. В эту эпоху «предпросвещения» накануне петровских реформ происходило становление новой литературы — по выражению Д.С. Лихачева, «Русь тронулась на Запад».
Исследователи, говоря об этом последнем столетии древнерусской книжности, отмечают обмирщение литературы, расширение ее социальной базы, своего рода «взрыв литературной активности»[11]. Это был период парадоксального сочетания анонимности, фольклорности ряда письменных жанров со специализацией книжной деятельности. Появилось множество разных видов научной литературы, не связанных непосредственно с религиозной сферой, носящих уже не апологетический, а собственно познавательный характер, имеющих целью удовлетворить интерес к устройству мира и характеру его составляющих. В то время увидело свет большое число переводных, компилятивных и оригинальных работ географического и общеэнциклопедического характера, т. е. разного рода хронографов и атласов — как в виде старописьменной, так и первопечатной книги. Одна из первых в России переводных книг географического характера — вероятно, перевод Пролога из «Космографии» испанца Помпония Мелы, современника Страбона, записанный полууставом XVI в.[12] Судя по данным различных источников, в 1584 г. в России была переведена «Всемирная хроника польского шляхтича Мартина Бельского», а в 1559-м был сделан перевод одного из первых роскошно иллюстрированных хронографов, полного полуфантастических описаний чужеземных стран. Автор ее был «Философ Римский Кондрат Ликостен» (Lycosthenes Conradus: Prodigiorum ас ostentorum chronicon, quae praeter naturae ordinem… ab exordio mundi… ad haec… tempora, acciderunt, etc. H. Petri; Basileae, 1557), «Космография Меркатора» была, видимо, переведена в 1630 г., кроме того, как указывают источники, существовала также некая «Космография, краткое описание которой оставил нам Сильвестр Медведев, и перевод космографий, составленный из различных сочинений, как Маринеуса Сикулуса (ум. в 1553 г.), Себастиана Мюнстера (ум. в 1552 г.), Вильгельма Гратолуса (ум. в 1568 г.)»[13]. В XVII в. число переводных космографий в России резко возрастает.
Еще одним источником информации о дальних странах стали путешественники, торговцы, посланники, которые искали разнообразных сведений и широко распространяли их. Ярким примером такого человека был Н. Спафарий, который сам в некотором смысле представлял собой «встречу» Запада и Востока, Европы и России. Как писал о нем историк А.Н. Пыпин, «валахский грек, родственник господаря, изгнанный из своего отечества за политические интриги, причем ему был урезан нос, он с 1672 г. находился на русской службе» в Посольском приказе, принимал здесь участие в «строении книг», сам писал и переводил[14]. Он владел западными языками, латинским, греческим, был писателем, философом, дипломатом, бывал в Стокгольме и Париже и дожил до петровских времен. В Москву он прибыл в 1671 г., с рекомендацией от патриарха Иерусалимского Досифея, полученной в Константинополе[15]. В качестве служащего высокого ранга Посольского приказа в Москве в 1675 г. он был направлен посланником в Китай, куда ехал через всю Сибирь, ведя дневник путешествия. В Китае он был лишен свободы передвижения и вынужден был писать свое сочинение о Китае (и Японии) на основе «Китайского Атласа» XVII в. итальянского иезуита М. Мартини[16], который он частями перевел, частями пересказал со своими добавлениями. Это сочинение Спафария вызвало большой интерес в России конца XVII — начала XVIII в. — достаточно сказать, что сохранилось более 30 его рукописных списков[17].
Именно эта волна интереса России к внешнему миру и необходимости соотнести с ним себя, определив в сравнении с другими собственное «национальное начало», и вызвала к жизни первые сведения о Японии в круге русской книжности. Перейдем теперь конкретно к четырем ранним произведениям русской старописьменной культуры, сообщающим эти сведения.
Начнем с японского раздела из рукописного текста, именуемого «Космография 1670», церковнославянский текст которого был воспроизведен Обществом любителей древней письменности в 80-х гг. позапрошлого века в Санкт-Петербурге. Япония в этой «Космографии» занимает 70-ю главу и помещена в разделе Азии.
Рукопись «написана бысть», как явствует из колофона, «в лето 7178-е» (1670 г.) и представляет собой один из нескольких существующих списков. Холмогорский — наиболее полный список так называемой 76-главной «Космографии» — был написан на бумаге в четвертую долю на 258 листах скорописью XVII в.
Текст этой обширной книги представляет собой компилятивный перевод с разных европейских языков, дополненный теоретическими и богословскими рассуждениями от православного составителя. Как и другие космографии XVII в., этот текст основан главным образом на атласах Г. Меркатора XVI в.[18] и А. Ортелиуса, на также на разных переводных списках «Путешествий» Марко Поло и «Хрониках» польского историка М. Бельского (1495–1575), первый перевод которых на русский язык появился еще в XVI в., вскоре после создания «Хроник» в 1550–1551 гг.
Стоит, вероятно, сказать здесь же, что переводной характер многих частей этой «Космографии» и других рассматриваемых сочинений вовсе не означает второстепенности этих текстов в российской истории. Переводы как таковые во многих (если не во всех случаях) занимают в культуре место не менее значимое, чем оригинальные произведения; не вызывает сомнений также, что само понятие границы между оригиналом и переводом отнюдь не так очевидно, каким оно предстает в отдельные эпохи жанровой стабильности литературы. Становление практически любой письменной литературы связано с переводом, о том же применительно к России пишет, например, А.И. Соболевский: «Переводная литература в древней Руси имела гораздо большее значение, чем оригинальная. Она была гораздо богаче оригинальной. <…> Первые [имеются в виду переводы. — Л.Е.], служившие образцами для вторых [оригинальных произведений. — Л.Е.], образцами часто недосягаемыми по своей внешней стройности и внутренней силе, гораздо больше читались, чем вторые, и оказывали сильное влияние на народную фантазию. <…> Новые эпохи в истории древнерусской литературы составлялись также переводами; иначе говоря, культурные движения в Московской Руси находили себе выражение не в оригинальных произведениях, а в подборе переводов»[19].
То же самое можно сказать и об исследуемых космографиях и труде Спафария. Как сказано, например, в историческом исследовании, предпосланном публикации церковнославянского текста, «76-главная Космография является попыткой русского писателя половины XVII в. соединить в одном сжатом и полном тексте все лучшие и интереснейшие географические сведения, содержавшиеся в тех византийско-русских, латинско-польских и непосредственно западных источниках, которые были в его время наиболее распространены в России и из которых русские читатели допетровской эпохи черпали познания о космографических и географических вопросах. Попытка эта вполне удалась и тем более заслуживает внимания, что, несмотря на разнообразие составных ее частей, весь этот труд сохраняет строго-православный и русский характер, делавший его сродным и доступным каждому современнику и соотечественнику его составителя»[20].
Говоря о «русском» и «строго-православном» характере этого труда, публикатор XIX в., собственно, имеет в виду то обстоятельство, что в данном списке «Космографии» помимо сочетания переводов разных авторов имеются также фрагменты, основанные на гражданских российских текстах того времени (касающиеся России, например). И, что еще более важно, в списке имеются оригинальные части, написанные составителем/переводчиком — таковы, в частности, «Предисловие книги сей космографии» и заключительное «Слово завершительное книги географии. В ней воспоминание о разрушении царств…», рисующие общий тип мировоззрения составителя, своего рода философию истории, что отразилось и в главе, посвященной Японии.
Сочетание таких оригинальных частей с переводами западных источников, пожалуй, представляет собой яркую иллюстрацию той «встречи» западного и византийско-русского начала, с которой мы начали данную работу. Как предполагает публикатор XIX в., эти византийско-русские по духу части, т. е. первая и заключительная главы «Космографии 1670», представляют собой отдельный космологический текст, относящийся к более раннему периоду, например началу XVII в., и лишь потом сочлененный с переводом.
В «Предисловии книги сей Космографии» строение мира в целом и азиатская составляющая в нем объясняются по ветхозаветному сюжету: «Сия же книга География из давних лет составлена, еже есть описание сего света земель, трех частей сынов Ноевых — Сима, Хама, Иафета. Яко ж пишет боговидец Моисей в книге своей миротворной, еже есть в Бытии, разделиша сынове Ноевы всю землю на три части. По разделении же, писаша древние философы, Симову часть — первого сына — положиша восточную и нарекоша имянем ея Азиа. Конец ж ея достизает до восточнаго моря, до Макарицкого острова, еже есть близ блаженного рая. Другий ж конец до Фарсийского моря и до Чермнаго. Третья ж страна разделяет от китайскаго царства, и до зверообразных людей, еже есть Сибирь, и до Хвалимскаго [Каспийского] моря…»
Охарактеризовав столь же подробно, т. е. с четырех сторон света, границы Африки и Европы (иначе говоря — жребиев, или уделов Хама и Яфета), составитель завершает свое предисловие словами: «После сего много лет мину[ло], не в давних временах латинские философы обрели на западе на море окиане в долгой пучине многия островы различныя. Овы [одни] — людны и богаты, овы ж [другие же] — бесчеловечны [необитаемы], и нарекоша тии островы имянем Америка. И назваша их [как] четвертую часть [всей земли] — Новую землю, и положиша их к тем трем частям в космографию, всея же земли в тех частех каяждо, — страну и землю, царство и королевство, и различный языцы, и что их богатство, и пространство веры ж, и нравы, и многолюдство ж, и храбрость и учения, и мудрость вся, подлинно да скажем…»
В «Космографии 1670» имеется также и поучительное заключение, где говорится, в частности: «Ови грады от войны разрушением, инии же опустением осиротеша <…> Инии аще и златокованныя их полаты не падошася, но души их злопогибельными ересми повергошася».
Второй рассматриваемый текст известен нам в публикации А. Попова и по факсимильному списку, опубликованному немецким славистом П. Костой.
Слависты, знакомые с этим текстом, полагали, что упоминаний о Японии в нем нет. И действительно, японский фрагмент в этой «Козмографии» обнаружен нами почти случайно, поскольку он оказался помещен в раздел Индии. А между тем в Индии Японию и надлежало искать в первую очередь — дело в том, что в тот период произошла довольно знаменательная языковая ошибка. Например, Дэнбэй, первый оказавшийся в России японец, чей корабль был прибит бурей к берегам Камчатки, рассказывал, что он родом из Осака и изначально держал путь в Эдо (современный Токио). А в т. н. «Скаске» В. Атласова 1700 г., рассказывающей о встрече с Дэнбэем, со слов японца говорится, что «онде из Узакинского государства, а то-де государство под Индейским царством». Такое толкование, по догадке японского лингвиста Мураяма Ситиро, возникло, скорее всего, потому, что в то время слово Эдо произносилось примерно как Йенддо, что и ввело в заблуждение Атласова и других[21]. То есть «Узакинское государство под Индейским царством» означало торговый город Осака, подчиняющийся юрисдикции сёгуна, чья резиденция находилась в г. Эдо (нынешнем Токио).
Этот фрагмент второй космографии также основан, вероятно, на письмах иезуитов, однако не на Меркаторовом их пересказе («Космография 1670», как мы предполагаем, соотносится с посмертным, более полным изданием «Атласа» Меркатора 1595 г., а также на «Хрониках» Мартина Бельского, т. е. примерно на тех же текстах, что и все остальные русские космографии этого периода, и так же, как и многие из них, изобилует полонизмами)[22].
Текст этой второй, краткой козмографии в отличие от «Космографии 1670» не имеет заключительной главы, начинается тоже самым деловым образом, без философских предисловий: «Земля есть посреде округов небесных, яко точка во окружальном колеси…» Далее речь идет о научных заслугах Птоломея Александрийского и Григорюса Маркатерие (т. е. Герарда Меркатора), который «в давних временах подлиннее всех книгописцев прежних пишет». Говорится там также, что «земляной круг» и «окиянское болшее море» (т. е. вся суша и мировой океан) на три части — Азию, Европу и Африку — «разделяли исстари», т. е. здесь дается ссылка скорее на авторов-предшественников — на «научную традицию», чем на Ветхозаветную легенду, как в «Космографии 1670». В тексте называются также авторитетные имена ученых прошлого и близких современников — Плиний, С. Мюнстер и многие другие.
Третий текст с описанием Японии, который мы приводим по «Изборнику» А. Попова, входит в космографию, озаглавленную «Избрание вкратце от книги глаголемыя Космография, еще глаголется описание всего света, изыскана и написана от древних филосов и переведена с Римского языка на Словенский»[23].
В этом тексте ни словом не упоминается о христианстве в Японии, напротив, говорится, что у жителей этого царства «вера поганская», т. е. языческая, и что жен они имеют по своей воле (т. е. сколько хотят, что противоречит христианским установлениям). Кроме того, как рассказывается в этой космографии, сразу за этим царством находится легендарный остров Макарицкий «близ блаженного рая», и другие подобные острова, откуда залетают райские птицы гамаюн и феникс и где живут крылатые василиски — наполовину девы, наполовину змеи, а также червь, рождающий золотой песок и т. д. Вероятно, это список из более ранних описаний мира, возможно восходящих к Марко Поло и дополненных еще более древними авторами, и может быть отнесен не только к Японии, но и к каким-нибудь другим восточным странам[24].
Четвертый текст принадлежит к иному жанру, чем три предыдущих, — это записки путешественника, хотя на самом деле Спафарий до Японии и не добрался. Этот текст — 58-я глава из его «Описания Китая», как свидетельствует колофон, был завершен в 13 ноября 7186 г. по старому стилю, т. е. в 1678 г., по возвращении Спафария из Китая. Воспроизведенный в Казани в 1910 г. список выполнен на 53 листах (207 страниц), переплетенных в кожу. По начертанию букв публикаторы делают предположение, что сохранившийся список может относиться к XVIII в.
Текст открывается общим космологическим предисловием, где говорится: «Вся Вселенная земли в нынешнем веце [веке] от премудрых в четыре части разделяется. Первая часть, и болшая, именуется Азиа. Вторая, Европа, третия, Ливиа. Четвертая Америка, или Новой свет, потому что не очень давно, от гишпанцев [испанцев] сыскалась <…> Азия именуется первая часть всего света, которая честнейшая есть всех иных частей, из начала избранная была. Имя же ей Азия, приято от грек древле, юже земнописатели нарекоша по имени некоторой жены древния греческая». Приоритет Азии объясняется следующим образом: западная граница Азии устанавливается в книге по оси Белое море — Царьград (Византия, Константинополь). Соответственно, «царствующий град Москва по болшей части будет в Азии, нежели в Европе». Скажем здесь же, что в космографии, которая приводится у нас как второй текст, граница Европы и Азии проводится в ином месте: «Азия отделилась от Европы рекою Доном»[25].
Кроме того, как пишет Спафарий, отстаивая приоритет Азии, «во Азии рай сотворен бысть от Бога», и после потопа «во Азии начались вера, обычаи гражданские грады строить, писмо и учение», «во Азии спаситель человеческого изволил воплотитися и жити». А самое древнее в Азии и в мире государство — китайское: «История и книги их начинаются от прежде воплощения Спасителева близ 3000 лет… и еще тогда оу них было оучение, и звездословие… наипаче же уложение законов гражданских…»
Здесь мы публикуем только главу, посвященную целиком Японии, но упоминания о ней разбросаны по всей книге. Приведем наиболее любопытный среди этих упоминаний пассаж, явно написанный самим Спафарием. Ссылаясь на Мартини, он сообщает, что и в Китае, и в Японии (равно как и «во Америке») еще до прихода миссионеров-христиан стали появляться чудесные знамения — так, в Китае в реках найдены «раки такие, которых прежде всего никогда не видали, и на спине у них начертан был крест белой… Так же и во Яппонском острове. Мы же толкуем, что, помощию Божией и Царского Величества счастием, скорым временем в Китаях будет православие греческое…»[26] С этим перекликается и заключительная фраза главы (и всей книги): «Еже да будет в прославление имени Божия и православныя веры, со всяким умножением и славою всего российскаго государства».
Примечательно, что три из четырех рассматриваемых текстов рассказывают о Японии как стране, где благополучно и успешно проповедуют западные миссионеры-христиане, т. е. оригиналом для них послужили произведения, к концу XVII в. уже политически устаревшие. Однако на самом деле в России того времени было уже хорошо известно, как обстоит дело с христианством в Японии на конец XVII в., — так, в одном из писем А.А. Виниусу, писавшему о возможности православных миссий в Пекине, Петр Первый 12 июня 1698 г. советовал следующее: «…толко для Бога поступайте в том опасно [осторожно] и не шибко, дабы китайских начальников не привесть в злобу… К чему [в связи с этим] там надобеть [требуются] попы не так ученые, как разумные, дабы чрез некоторое кичение оное святое дело не пришло в злейшее падение, как учинилось в Епании»[27].
Глава о Японии, как и большая часть всей книги Н. Спафария, написана по материалам М. Мартини, который, в свою очередь, в большой мере опирался на китайские источники. Отсюда — взгляд на Японию сквозь призму китайской классической исторической традиции в сочетании с христианскими чаяниями итальянского автора-миссионера, к которому добавляется практический интерес российского посланника к расширению культурного влияния и торговых границ своей страны.
Все четыре вышеописанных текста малоизвестны как в России, так и за ее пределами. Так, старописьменный текст «Космографии 1670» не воспроизводился вот уже более ста лет — со времен той единственной публикации Общества любителей древней письменности, ставшей книжным раритетом; кроме того, этот текст еще не переведен на современный русский язык (а в церковнославянском строе и графике он не вполне понятен или понятен лишь частично). Исследователи, которые упоминают о его существовании, и тем более те, кто учитывает его данные[28], пока немногочисленны. Между тем его значение и для изучения русско-японского культурного взаимодействия, и в истории японоведения, и в истории российской книжной и фольклорной культуры, несомненно велико[29].
Мюнхенская же космография, хотя она и вышла в свет на сто лет позже, чем публикация «Космографии 1670», тоже достаточно редкое и малодоступное издание. То же можно сказать об известной, но редкой книге А. Попова, содержащей Приложения к его «Обзору хронографов русской редакции».
О Спафарии же как таковом существует обширная литература, однако по преимуществу анализируется его биография, эстетико-философские труды, в последнее время затрагивается и его поездка в Китай[30]. Японская же глава его книги остается без внимания исследователей, хотя, как уже говорилось, эта книга Спафария пользовалась большой популярностью в конце XVII в. и ходила во многих списках, — т. е. во многом именно она в то время определяла представление о Японии в России.
Вероятно, есть основания надеяться, что введение этих четырех текстов в научный обиход заполнит имеющиеся лакуны в русской истории, восстановит пропущенные звенья в летописи отношений между нашими двумя странами, а также сделает подробнее и богаче нашу общую историческую память.
К публикации текстов хотелось бы сделать следующее предуведомление.
1. Первые три текста (фрагменты из трех космографий) написаны на церковнославянском языке, слова и грамматические обороты которого во многих случаях непонятны современному читателю. Поэтому в данной публикации мы предлагаем эти тексты в переложении на современный русский язык, однако при этом задачей нашей было сохранить как можно больше от оригинала и минимизировать изменения, вносимые в текст. В тех случаях, когда текст может быть понят и без перевода, он воспроизведен как есть или же осовременены только грамматические форматы с сохранением лексики и фразеологии оригинала. В отдельных случаях вносится иное членение на синтагмы, чем предложено в воспроизведениях и списках XIX в.
Что же касается «Описания Китая», то язык Спафария оказывается гораздо ближе к современному русскому языку, чем предшествующие три космографии, поэтому текст дается без переложений. Изменения касаются только пунктуации и членения текста на смысловые фрагменты — это в ряде случаев мы делаем иначе, чем дается в издании 1908 г.
Деление на абзацы во всех текстах, а также тематические заголовки и все конъектуры, заключенные в квадратные скобки, введены для удобства чтения.
В ряде случаев оказалось затруднительным достоверно восстановить японский топоним или реалию, названную японским словом, поскольку все эти японизмы прошли через, многие транскрипционные преобразования (например, одна из возможных цепочек: португальский-латинский-[французский, английский]-польский — русский).
2. Особые трудности вызвали первые строки «Космографии 1670», где приводятся (с явными искажениями) древние названия Японских островов. Интерпретация этих названий не умещается в рамках постраничных сносок, поэтому приводим наши соображения здесь. Слово Пантрии, скорее всего, представляет собой разновидность названия Японии — слов Зипунго, Чипингу, Жипунго, Сипангу (Chipangu, Cipangu, Sypangu, Çipangu, Cipágu, Zipangu, Ziamagu) и пр., имеющихся в разных списках и переложениях Марко Поло и восходящих к китайскому жибэньго. Дело в том, что помимо формы Cipangu в различных средневековых европейских переводах Марко Поло неоднократно встречается и вариант Zi-pangri. Например, «L’Isle de Zipangri est fort spacieuse, & le grande estedue…» (В книге: La Description géographique des provinces & villes plus fameuses de l’Inde Orientale, meurs, loix, & coustumes des habitants d’icelles… Par Marc Paule gentilhomme venetien… nouvellement reduict en vulgaire François [by F. G. L.]. Sertenas: Paris, 1556). Кроме того, о Японии говорится как о Zipangri и у Меркатора, и в атласе Себастьяна Мюнстера (Muenster Sebastian. Cosmographiae Universalis lib. VI. in quibus… describuntur, Omniu habitabilis orbis partiu situs, [pro]priae[que] dotes. Regionum topographicae effigies. Terrae ingénia… Animalium peregrinorum naturae & picturae… Nobiliorum civitatum icônes & descriptiones. Regnorum initia… Omnium gentiu mores… Item regum… genealogiae. Basileae, 1550. P. 1258).
Кроме того, о том, что именно форма Зипангри, а не Зипангу, проникла в Россию, свидетельствуют и данные из «Описания…» Спафария: «Венецыанин же именует их [Японские острова] по-калмыцки Зипанери» (Н. Спафарий. Описание первый части вселенной, именуемой Азии… публикация церковнославянского текста, датируемого около 1678 г. Казань, 1910: 201). Эта же форма слова встречается и в книге: Китайския, японския, сиамския, тонквинския и прочия анекдоты, в которых наипаче описываются нравы, поведения, обычаи и религии сих различных асийских народов. ч. 2 / Пер. с франц. М., 1791. с. 118, где сказано: «…уведомился о великом божестве острова Ципангрия».
Итак, как мы предполагаем, слово «Пантрии» может быть интерпретировано как укороченная грецизированная разновидность слова Cipangu, которым Марко Поло называл Японию, но только та его разновидность, что была произведена именно от формы Zi-pangri. Возможно также что «г» в слове Зипангри было ошибочно прочитано публикатором XIX в. как «т», первоначально же в тексте стояла слово «Пангрии».
Слово «Хразомагини» — не вполне ясное и производит впечатление некой ошибки или непонимания переводчика В ранненовоанглийском переводе сказано: «In Magnus his opinion it was named Chrysis» (Op. cit. р. 417), т. e., по мнению Магнуса, Япония именуется «золотой». Кто имеется в виду под Магнусом, не вполне понятно, но не исключено, что речь идет о трудах Альберта Великого (Albertus Magnus) или о тех естественнонаучных трактатах, что в большом количестве появились в XVI в. под его именем. Другая возможность — шведский картограф Олаус Магнус, опубликовавший в Венеции в 1539 г. свою «Carta Marina».
Первая же часть слова «Хразомагини», т. е. хразо-, по всей вероятности, содержит погрешность переписчика, т. е. скорее всего, а здесь стоит вместо и (лат.). В этом случае данная морфема может быть истолкована как то же самое греческое χρυσό-, т. е. «золотой». Далее приводится еще одно сходное наименование Японии — Аурея Херсонесур (вернее, Херсонесус), что значит «Золотой остров», да и вообще о богатых залежах золота в Японии говорят, начиная с Марко Поло, чуть ли не все средневековые авторы. Тот же признак указывается и в надписи, сделанной рядом с Японией на карте Абрахама Ортелиуса «Tartariae Sive Magni Champi Regni Typus» 1570 г.: «Japan insula, aM. Paulo Veneto Zipangri dicta, olim Chrÿse, a Magno Cham olim bello petite sed frustra», т. e. «Остров Япан, названный Зипангри М. Поло Венецианским, а в давние времена [наименованный] Золотым (Chrÿse) и с которым великий хан [вел] войну, небольшую и ничем не кончившуюся» (см. например: Typus orbis terrarum / Ab. Ortelius, describ. cum privilegio decennali. [Antwerpen], 1587; Radebeul (Germany): Planeta, [1986]).
Выражение «Аурея Херсонесур» — видимо, описка переводчика или переписчика, правильно — Aurea Hersonesus, т. е. «Золотой Остров». В атласе Мюнстера, например, это выражение отнесено к Малакке (Р. 1242) и, по-видимому, было довольно широко распространено при описании экзотических островов.
Повествования XVII в. о Японии(Тексты. Комментарии)
[Название страны]
Тот остров Марко Паулюсций[31] называет Пантрии. В древние времена он именовался Хразомагини, а Меркатор называет [его] Аурея Херсонесур, то есть Золотой Остров. А ныне [этот остров] именуется общим словом Япония, или Япан[32].
[Местоположение]
Три острова [расположены] отдельно [и] окружены, как пишет Петр Матфей[33], многими иными меньшими островами. Первый большой остров именуется Япан[34]. Тот остров разделяется на 53 царства. [Те], которые из них главнейшие и самые могущественные, — это [царство] Меацый и [царство] Ямагунцы. Второй остров именуется Ксимо. На том острове 9 отдельных царств, Бунги да Фиген. Третий остров Ксикоум, на том острове 4 царства.
Япан-остров отдален от Хинского [Китайского] царства на 60 испанских леук. А в леуке по три версты. От Новой Испании, то есть от Западной Индии, — 150 леук. Всего пространства того острова угадывают 10 леук. А в разных местах неодинаково, ширина 10 и 30 леук. А об окружности его никому подлинно и достаточно не ведомо. В разных местах — около 38 и 48 градусов[35].
На востоке [этот остров] протягивается к Новой Испании, с севера граничит с цитами[36] и татарами, и многие незнаемые дикие люди [там] живут, с запада — китайская граница. С юга — море и разные острова, с которых искони веку к Япан-острову приезжают торговать разными товарами.
[Климат и земледелие]
Воздух на том острове здрав, зимним временем снеги и морозы бывают умеренные, землеплодие разных семян и овощей, пшена Сорочинского — в сентябре месяце[37]. А пшеницу в мае сеют, с пшеницы хлебов не пекут, как у нас есть обычай, а токмо в кушаньях тесто мешеное устраивают, — в кушанье, но не пекут. Масла деревянного и коровья там нет, одно масло рыбье, то есть жир китов.
[Природные залежи]
Жители тамошние находят многие руды, тем и торгуют. На острове том толикое множество злата, как Маркус Паулюс Винецыйский по памяти пишет, палата царская золотыми досками покрыта была, наподобие палат наших стран, как бывают кровли у вельможных людей — медные, железные или свинцовые, так там так же в обычае золотые доски[38].
[Полезные растения]
Есть там древа овощные, и всякие, что они используют, но они не подходящие для нас, европейцев. Есть древо — единственную только ветвь испускает, имя его неведомо. То древо зело полезно для человеческого здравия, всякую мокротную болезнь уздравливает. А как дозреет, мокроту всю наоборот стягивает и великую болезнь приносит. Корень того древа на солнце сушат и толкут на муку, и смешивают с песком сухим и сеют в землю. От того заново такое же древо вырастает и корою обрастает. Ветвь того древа таковую силу имеет, — отрезав или отломав, приложи к ране какой ни есть, и тотчас заживет, и всякую занозу из человека или скота вытягивает, железную и деревянную, даже если стрельное копьецо в человеке и в скоте, — вытянет во многих местах. На том острове кедр растет, таков толст, [что] на столпы и на всякие великие дела то кедровое древо секут[39].
[Животный мир]
Скотской природы, то есть овец, свиней, гусей, кур, иных тем подобных и домашнего скота много. Поля и луга многие — паства скотам, коням, быкам и всякому скоту. И сперва тут бывали волки, зайцы всякие, олени, козы дикие, а ныне нет. Птиц бажалтов, куроптев, тетеревей, кур лесных, гусей, уток, пав, иных всяких много[40].
[Управление государством]
Японские все острова и государства под именем единого царя, которому титул во или даер[41]. То есть он изволил пребывать в повседневной человеческой холе, в тишине и в покое.
Начальники, или владетели, после царя — два, именуются нубис[42], те всех царств правители, и если один прегрешит, тогда [владетель] другому чести подвышит. А ежели ж и другой прегрешит, тогда другому чести подвышит. Паки прежнего тою ж честью и достоинством жалует. Те два мужа великородные бывают. И было некогда, что умыслили было от царя отложиться, себе царством владеть. И было в том многое смятение. И потом царь их одолел, и царства свои в смирение и кротость привел. И ныне един царь самодержавный, даер именуется. А кого где пошлет на воеводство, для веры дает листы за своею рукою [подписью].
[Письменность]
Азбука у них никакого нет. Токмо некие вымышленные точки пишут и тому научены[43].
[История]
Всех сильнее и могущественнее царство Меакум, или Меако, тамошние жители царя сего называли тенсам[44]. В державе его было много крепких оружейных городов.
В древние времена тем царством владел некий царь Нобунунга[45], тот изведен. А после него остались удельные князи, род Фаскиба. А ныне вправду всей Японии царь — Тайкосама, или Тайко.
[Главные города]
В Японии стольный город Меакум велик и славен зело, округа (окружностью) в 21 версту бывало. А ныне для [по причине] смятения и [по вине] многих воевод едва треть того города осталась[46]. В том городе всех японских начал после царя три мужа начальствуют[47].
Кроме того, есть город Оссакая [Осака], славен и вельможен. И волен во всем. Во всех восточных царствах славнейший. К тому городу из разных окрестных государств с разными товарами приезжают, ярмонки и торговли великие бывают. Жители того города — торговые люди. Средней статьи [жители] — всяк имеет по 10 000 золотых червонных и больше. А большой статьи — несказанного богатства купцы.
Город Бунгум[48] стоит в крепком месте, в том городе христиан много.
Город Кая — город Бонсио, считается святым, которого Комбодас называют[49]. Все цари и владетели того царства в том городе погребаются. А если почему-либо невозможно мертвое тело отвезти туда, то хоть единственный зуб [у покойного] вынув, в тот город отвозят и погребают. К тому городу великий съезд бывает всяких людей.
Город Фиансо — от Меяка-города 18 леук. Во время державного правления Нобунарга-царя тот город был значительно разорен. 1596 года было землетрясение, и тот город весь земля пожерла, а потом вскоре вокруг все огнем выгорело. Так тамошние жители рассказывают[50].
Город Амангасакки, от моря Сакай, 15 леук. Город Восукеин, город Фанаум, город Тоса[51] — славные изрядные городы, о которых достаточно подробно писать невозможно из-за [нехватки] места.
[Водоемы и рельеф местности]
Источники многие содержат теплые воды, угодные для здравия человеческого.
Есть тут рыб всяких множество. Тут есть пеструги, или морские алоса, славная рыба[52].
Здесь много корабельных пристанищ, среди которых есть пристанище Охино Фаманус[53]. К тому бесчисленное множество кораблей пристает.
Гор много, зело велики и высоки, меж ними особные две славные, именем незнаемы. Из одной всегда пламень исходит. Некие тамошние жители той горе поклонялись и жертвы приносили. Из той горы диавол въявь им являлся из облак. Есть гора Фигенаяма[54]. Высота ее выше облак, много леук [в высоту].
[Монастыри и дворцы]
Славные и великоименитые костелы, или божницы их, аки [словно] некие пресловущие кляшторы[55] предивного поставления, также и дворцы вознесены немерною высотою, как Маркус Винецыйский пишет, золотыми досками покрыты и гвоздями золотыми прибиты. И ныне тем обычаем славные предивные каменные здания — великого царя их такоса[56] строенье на удивление человеческому воззрению. Тот поставил себе двор, а в нем одна тысяча обителей покрыта булатными досками, золотом навощенными. Долгота досок тех 8 пядей. А ширина 4 пяди.
И Бог, увидя такое его возношение и гордость, смирял его, напустив на те палаты мглу[57] и ржавчину, [каковая] не только кровлю, но и стены насквозь проела, и все ни во что обратилось от гнева Божия.
[Легенда о царе и золотых палатах]
Вправду тот их царь был многосмышлен, ко всяким делам тщателен. И подданные его по его мысли в краткие часы в скором времени немедленно все устраивали, во всяких делах поспешны [были].
Перед двором своим, который в ровном месте стоит, [он] поставил театрум, то есть каменное, зело высокое здание со многими теремами, для всяких комедий, то есть действенных потех. Делали те каменные здания три мастера, и таково все было предивно устроено, что и нигде подобного тому не было, и все благодаря многоразумению и смыслу царя такого. Столбы были древяные, преизрядно и пре дивно устроены, сиявшие, как зеркало. Все то каменное здание, и столпы древяные вызолочены золотом твореным, великим смыслом и премудрым умением. На тех столпах вырезаны всякие звери и птицы и травы разные неудобсказуемо предивным и прехитрым мастерством. Около того театрума и всех теремов ров зело глубок, через тот ров — мост. Тем мостом царь тайно ездит. Посреди того моста была башенка четвероугольная. В той башенке было двое сеней. Кровля на той башенке была булатная. Долгота тех булатных досок 8 пядей, а ширина 4 пяди, навощены [доски] золотом твореным. Когда солнечный луч ту кровлю осияет, [та кровля] видится как существенное истинное солнце в том месте. Та башенка новым невиданным образцом предивно и премудро устроена. Стромила древяные, на чем кровля утверждается, все резные и золотом навощены. Во всем своем царстве, из иных государств мастеров [царь] изыскивал, и по его тщанию и желанию зело предивно устроено. Мост каменный через ров, по сторонам каменные перила, резные и золоченые. На позолоту вышло 15 000 золотых червонных — согласно сказкам [реестрам] подмастерья Сакаяна. А об иных многих зданиях каменных писать не буду за [нехваткой места]. Те каменные здания из-за землетрясений премудро и прехитро утвержены древом и железом[58].
[Общественное деление]
Три мужа именуются меаци, они всего того царства правители. В их воле все то положено, имеют власть во всем.
Первый муж из тех трех — зазо, тот вместо Папы Римского, всякие духовные дела в воле и власти его.
Второй, воото, над всякого чина людьми имеет власть, от царя данную, честь и достояние всякому даст, повышит и умалит, то есть вознесет и смирит.
Третий, иубакама, тот имеет власть войну завести и мир учинить с кем-нибудь, со всякими государствами.
Тамошние люди на пять чинов разделены.
Первый чин назвается тонас, яко князи, марграфы, графы, латграфы, то есть великородные люди.
Второй чин — духовные люди. У тех верхи глав обритые, а по краям власы, разные многие богомолья поганские [языческие] действуют. Есть иные, подобные рыцарскому чину, как мальтийские, которые за веру свою стоят, тех всех называют общим словом бонсии.
Третий чин — мещанский, иной мелкой шляхты, [людей], которые служат по городским делам, то есть [в должности] приставов и на всяких посылках (поручениях) находятся.
Четвертый чин — пахотные люди, которые трудами своими питаются[59].
[Правосудие]
Татей, и разбойников, и всяких воровских людей, которых изымают на каком-нибудь воровстве, в городе, по улицам водя, бьют и, за город вышедши, на кресте распинают, таким же образом, как Святого Апостола Андрея[60]. Вверху и внизу крест учинен, а посреди креста древо толстое привито, чтоб давило. Гвоздьми не прибивают, только вервьми вяжут накрепко. А шею в железный ошейник кладут и давят за шею, и все тело ко кресту пригнетают. А после всего того мучения всех каменьем убивают, до смерти, и висящего на кресте спекулятор[61] копьем прободает в пяти или в шести местах. Все внутренности его избодает. А иногда два спекулятора, один против другого прободают без всякого милосердия, поскольку указ исполняют.
[Верования (закон)]
Богомольство их, которых именуют богзии, среди идолов с [особым] усердием поклоняются богине Амиде да Скане, в будущих веках надежду на них полагают[62]. Называют их фатоквос. И иным, меньшим богам поклоняются и молятся о богатстве, и о всяких благах, тех камис называют. О богах их Павел Венецыйский в 3-й книге в 7-й главе пишет так: Имеют мужи японские разных идолов, у некоторых — бычьи главы, у иных песьи главы, и разных зверей [головы] есть. У иных богов их одна глава, а четыре лица. А иные о трех главах, то есть на плечах — по главе, а третья — как полагается. Есть иные о четырех руках, иные о 20, иные о ста руках. У которого бога их рук больше, тому больше и молятся, и большая у него милость, а все диавольским мечтанием.
А если у тамошних жителей кто-нибудь из иных стран спросит — отколе такое богомольство взяли, они на то отвечают, что отцы и деды и прадеды их тем богам поклонялись и так скончались, и им, их потомкам, запретили иным богам поклоняться и молиться.
[Образование]
А есть у них многие такие места, как у нас академии, то есть книжные училища. В городе Баном есть училище, в том училище разные учения, среди иных учений есть по их языку семинариум езуитское, Бунгинское, там японцы учатся португальскому языку, а португальцы японскому языку; а также латинскому языку, так и португальскому, — великие труды и тщание. У японских людей в обычае печатать книги своим языком[63].
[Национальный характер]
Японские люди многосмышлены, доброобразны, памятны. Нищих и убогих нет. Друг друга ссужают и обнищать не дадут. Природою жестоконравны. Татей и всяких воровских людей не любят, проклинают. А кто на лжи клянется, того не любят и дивятся тому. Всяких премудростей искатели[64]. К работам терпеливы. Лицом [цветом лица] подобны оливкам, то есть масличным ягодам, тщеславны, похвалы [им] желательны. Обид ни от кого терпеть не любят. Ко всякому воинскому оружию имеют охоту. От 12 лет за оружие принимаются, припоясывают корды[65], и сабли, и всякое оружие. Кто живет прожиточно, того похваляют. Служилых людей меж собою почитают и в чести имеют. В 60 лет [человек считается] совершенный воин[66].
[Национальные обычаи и блюда]
Брады подбривают. Главы иные бреют, а иные стригут под гребень, а иные вырывают, власы делают [себе] редкими, шляхетского рода мужи власы на главах имеют, прорывают, чтобы редки были. И те рваные власы на ночь кладут под голову и по тому сны угадывают.
А как едят, тогда на коленях стоят. Обычай их подобен хинскому (китайскому), едят вилками. А руками из блюд отнюдь ничего не емлют. А вечернее ядение едят боги[67].
Которые близко моря живут, те питаются рыбою, пшеном Сорочинским, салатою, разные кушанья украшают и устраивают. Едят без скатертей и без сервет, то есть без полотенец. Столы кедровые, вышина — [одна] пядь, посуда дорогая, кушанья песком золотым посыпают, ветвями кипарисными покрывают. У иных вельможных людей на стол подают птиц печеных, ноги вызолочены. Виноград там не родится, привозят из иных стран. С водою смешав, пьют [изготовляемый ими напиток, который] посыпают некоею травою толченою, хея[68] именуемою. Шляхта ходит с открытой головой, без шапок.
[Торговля и богатство]
Торгуют с португальцами, испанцами, лузитанцами[69]. Находят тут жемчуга множество окатистого, крупного, цветом прекрасен, и камня драгоценного — то и богатство, тут злато и жемчуг, и каменье драгоценное, и всяким богатством государство то изобилует.
Горожане или жильцы острова, Япан нареченного, суть любовники истинного, или правды, и искатели премудрости, и к наукам охотники[70].
Одного государя имеют, которого слушают, но тот государь имеет над собой еще большего, нарицают его воои, который большую власть в вере и в духовных вещах имеет: таковая власть того воои подобна [власти] Папы Римского. Княжеская или государева — подобна [власти] римского цесаря[71].
[Японцы] славят единого бога, которого воображают себе с тремя головами и о котором ничего не ведают[72].
Детей крестят. Ради покаяния постами свое тело иссушают. Так же, как и мы, крестятся [то есть осеняют себя крестным знамением] против соблазнов диавольских и, видно, [и впредь] будут следовать нравам и вере христианской[73].
Царство Никанское[74]. Близ же Богдойского и Китайского государства есть царство Никанское, [оно] велико, и пространства имеет немало. Лежит на островах великого моря, океана восточного, в части Азии — во жребии Симове.
Людей имеет зело множество. И богатство имеет многое, злата и сребра и каменей драгих и бисера имеет зело множество, и к деланию других товаров и узорочных камок[75] всяких цветов [обитатели этой страны] зело прехитры.
Винограду же всякого, и овощу, и сластей благовонных всяких зело премножество, и [жители] питаются ими. Хлеба же не имеют, понеже жгомы [сжигаемы] от солнца зело. И для того вина пить не могут.
Веру же имеют поганскую и жен имеют по своей воли[76]. И к телесным похотем зело и играм слабы.
И не обладаемы никем, кроме своего царя, брани [войны] же имеют повсегда с Богдойским и Китайским царем.
Великий и славный остров Яппонский, как о нем пишут китайския земнописатели, начинается против устья Амуры-реки и простирается далеко против китайского государства. Иногда же от китайского государства в Японский остров в двои сутки плавают. А от устья Амура далече стоит, и того еще неведомо, а оказуется же, что недалече расстоянием есть оной остров. Ибо многия островы малыя с гор видятся от усть Амуры, от берегу морского, как о том сказывали в прежних временах иноземцы казаки, которые зимовали на усть Амуры. И тогда ходили гиляки с устия Амура на те островы, и привезли самой доброй кости рыбей светлой, и китайския котлы и иныя признаки многия, что те народи знаются с китайцами и с японцами. Сказывали же они иноземцы, что на тех островах множество живет народа самоволного, как и японцы.
Пишут же о сем острове, яко величиною сей остров в длину будет болши 1000 верст, а в ширину 200 верст болших. И хотя великия снеги и стужи на том острове бывают, однакожде со сто мест таких обретается, где копают и делают серебро, и оттоле в Китай приходит.
А прежде сего того острова во Европе не знали, пока не объявили о нем португанцы [португальцы] сицевым [таковым] образом. Из восточной Индии португалской большой корабль с торгом хотел итьти в Китай, и будучи на мори, великая буря учинилась. И неволею принесло к тому яппонскому острову. И как пришли к берегу того острова, начали торговать с японцами и познаватися, и по малу поселились некоторые от езуитов, которые уже с того времени на том острове веема умножились, и нет никакого знатного местечка, чтоб во оно [в нем] не было езуитов.
Владеется же сей остров от разных ханов, и всякой имеет свою страну и городы. Болши же всех тех хан, посреди того острова жителствуяй в некоем городе, Масако[77] нарицаемом, во всем же сем острове до 50 ханов имеется. Народ сего острова зело храбр сухим путем [на суше] и на мори. Капища же вси имеют идолския и зело многия, на горах построены аки [словно, как] монастыри некия, и в них многия тысящи их старцов обретаются, которые живут в великом воздержа нии.
Яппонские жители наипаче из китайцов суть, которые пременили свой обычай на разность, многие же суть тамо и от мунгалцов, которые, пришед тамо [придя туда], умножились, и то видно по всему, что яппонцы волосы бреют как и мунгалы[78], хохлы оставливая. Такожде [так же] и бороды щиплют, как мунгалцы же, которых дел у китайцов отнюдь никогда не бывало.
Такожде и яппонцы в наречиях своих мешают литеру добро и рцы[79], которые у китайцов отнюдь не пишут и не говорят, а что же р литеру никакими мерами китайцы не обыкают говорить. Язык яппонской весма разнится от китайского языка, а что же веру, учение и писмо все от китайцев взяли, точию в писме много прибавки японцы учинили разлучения ради свойственного языка. Платье у них носят такое же, как старые китайцы носили, платье широкое, с долгими и широкими рукавами.
Как то нецыи [некоторые авторы] пишут, что от китайских ссылных людей начались жители японские, и то все ложно, понеже нигде китайцы о том не пишут так. Пишут же о том нецыи, что славный и храбрый Ксий царь[80], послежде того, как покорил все китаи, и воевал мунгалов и иных порубежных государств, тогда послал паки караваны морския, и воевал все островы морския и самую Индию. И как видял себе [увидел себя] в толиких победах, в частии [счастии] же и славе, начал думати, как бы сыскати себе корень какой или лекарство, чтобы ему никогда не умрети, однакоже ничего не получил. Многократно же о сем и ныне честные люди китайские всуе [напрасно] труждаются, понеже [поскольку] они не чают воскресению мертвых быти[81].
Потом же паки при оном Ксии царе был некий воевода морских войск, который по случаю ходил в Японской остров и [увидел], яко та земля хорошая и не многия в нем живут мужики. И тако той умыслил обмануть Ксия царя китайского, и себе зделать имя царское, и царство вечное себе получите и, пришед к царю, сказал, что он нашел на мори далече остров некий, землю новую, в которой подлинно может сыскатися лекарство тое, которое делает людей бессмертных. Точию-де подлежит дать триста молодцов и триста девиц, понеже от Бога тако постановлено есть, что без столка молодцов и девиц невозможно найти такого лекарства. И тако Ксий царь сим словесем оного воеводы веема поверил, понеже зело склонен был к тому делу, и боялся смерти, аки врага великого, и для того тот час велел тому воеводе караван морской делать, и собрать войско и тех молодцов и девиц, и ехати споспешением.
Той же воевода, взяв войско и тех людей, поехал в страну сию и, не обыскав лекарства, начал точию городы строить и селитися в такой среброродной и плодовитой земли, и тако стал он первый хан японской, и от того умножилось сие государство.
После же того времени ханы японския начали посылати послов своих с поминками[82] к китайскому хану, а как калмыки взяли Китай, тогда послали войско и на японцов, однако же они крепко оборонялись и победили калмыков и к себе отнюдь не допустили.
Потом напоследок послами своими поругались японцы над китайцами, что они недостойны царства своего хранити. И тако с того времяни меж китайцами и японцами великая вражда и великия войны началися, а наипаче корейское государство японцы разорили в той войне, когда была меж калмыками и японцами, о которой упоминая, Венецианин[83] пишет в книге своей.
Имя японское свойственное есть китайское[84], понеже китайцы именуют их Гепуен, и они такожде именуются Гепуен, сиесть восход солнца, или первое место солнца. Именуют же китайцы Яппонию для того тако, что то государство последнее есть всех иных государств и знатнеишое к востоку, ибо от туду солнце восходит на Китай. Прежде же сего китайцы не чаяли, что их государство одно есть на свете, а про Японию и не ведали.
Венецыанин же именует их по-калмыцки зипанери, а китайцы имянуют Гекве, по имяни того морского воеводы[85]. Такожде и иначе называют Ивуку, сиесть варвары, и сим именем поругаются им. Ныне же точию из Японского острова ходят для торгу в порубежныя китайския городы, а далее не ходят, португанцы[86] же ходят и торгуются с ними.
Сказывают же об оном народе острова сего, что люди и оружие подобно тако же и у гиляков, которые живут на усть реки Амуры, где не токмо болшие суды возможно делать, но и великия корабли, точию не можно ходить в Китай и в японской остров. Сверх же сего мощно [можно] сыскати иныя островы, которые еще на свете не знатны [неизвестны], и никто еще не проведал, понеже по северному морю плавати неудобно, а из восточного моря такожде не проведано. И тако ныне совершающе [завершая] кншу сию описания всего китайскаго государства, к тому же и прилежащие при нем иные государства изявихом [мы описали]. Такожде от преславной и преименитой реке Амуре во многих местех пространно написали, который вершину владеют мунгалы, а в средине состоит владение российского государства, а от половины ея и до устия владеют китайцы. Писахом [мы написали] же мало нечто и о сем острове Яппонском, которого описания имеется здесь в России особливая пространнее книжица[87]. Прочее же оставляя путь иным по нам [после нас] будущим родом к лучшему и ясному описанию не токмо китайского государства, но и за Китаем незнатных мест и государств. Еже [которое] да будет в прославление имени Божия и православный веры, со всяким умножением и славою всего российскаго государства.
Совершено сие писание лета 7186 [1678], ноября в 13 день[88].