их взгляды на роль книги. Скрупулезного вопроса об исторической, документальной подлинности для них не существовало. Книга была для них средством религиозно-этического назидания. Все, что казалось в тексте практически нецелесообразным, смущающим, соблазнительным, спокойно ретушировалось, перерабатывалось, изменялось, дополнялось хозяйскою рукою вождей народа, в данном случае – пророков, священников, мудрецов (хакамим) и книжников. Задача книги была практическая, миссионерская, пастырская, а не теоретическая, документальная, архивная даже в тех случаях, где, по-нашему, должна бы быть речь об исторической точности.
Особо напряженной и творческой эпохой, собравшей, обработавшей и издавшей для широкого народного употребления священную литературу, была эпоха плена вавилонского и раннего послепленного времени (VI–IV вв. до Р. Х.). Священник Эздра, как видно довольно точно из его книги, принес иерусалимским возвращенцам из Вавилона по меньшей мере Пятикнижие и, вероятно, некоторые книги исторические. Самаряне, вскоре отделившиеся от иудеев (IV в.), унесли с собой из Иерусалима не только Пятикнижие, но и книгу Иисуса Навина. Однако в великой духовной лаборатории Вавилона во времена Эздры было уже готово большое собрание всех категорий священных книг: наряду с историческими и книг пророческих и некоторых учительных книг. Вавилон с тех пор на тысячелетия стал школой иудейской талмудической книжности.
В горниле Вавилонского плена не только возродился, но, можно сказать, заново родился иудейский народ. Уведен был в плен гордый политический народец, непрерывно ведший авантюрные войны в лоне то египетской, то ассиро-вавилонской коалиции, грубый бытовой язычник, идолопоклонник, а вернулся на развалины Иерусалима трезвый монотеист, ревнитель монопольного культа своего Бога Ягве, понятого наконец как Единого и Единственного Бога всего мира и всех народов. Это уже был почти не народ, то есть не политическая нация, а безгосударственная, внеземельная религиозная секта, церковь. Израиль плотяный превратился в Израиля духовного. Таков был провиденциальный результат наказания народа пленом. Израиль оперся не на свою государственную власть и династию, не на армию – (он надолго стал подданным чужих империй), а на свою веру, на свое строго уставное культовое благочестие, на свое священство, на свою писаную Моисееву Тору и ее книжное продолжение: «пророков» (небии́м) и прочие «писания» (кетуби́м), на то, что в эллинистическом мире, поначалу через иудеев же, получило название «Библии». Состав и редакция библейских книг получили свою чеканку именно в этой духовной лаборатории плена, когда вождей народа и лучших сынов его охватила пламенная религиозно-патриотическая вера в то, что они неизмеримо выше религиозно поработивших их язычников, что они не должны унизить себя слиянием с ними, что Господь только и ждет от Своего народа, чтобы вернуть ему за покаяние и честь и славу большую и лучшую, чем в последние времена их царств. Прообразом этой славы берутся легендарные времена Давида и Соломона.
Но надежды, предчувствия и пророчества идут недосягаемо далеко. Новыми глазами и ушами воспринимает просветленный Израиль до сих пор пренебрегавшиеся им прежние пророчества. Он комментирует их в свете вновь зажегшихся в его сердце чаяний. Пленные пророки – отчасти Иезекииль и особенно неизвестные по имени, приписанные к концу книги Исайи, говорят о благах и блеске грядущего царства Израиля в чертах чудесных, космических изменений, о явлении нового мира, как бы взамен потерянного рая на земле. Новый чудесный отпрыск давидовой династии сводит небо на землю и стягивает к скромному Сионскому холму поклонение всего мира.
За этим ликующим днем пришествия Мессии открываются еще более отдаленные перспективы. Силы зла в виде демонически преображенных, исконно враждебных Израилю языческих народов, вновь устремляются на обновленный Иерусалим, но здесь подпадают последнему страшному суду Ягве-Бога Израилева, поражающему их и вновь утверждающему свое святое царство. За мессиологией раскрывается эсхатология, переходящая в апокалиптику. Религиозно-литературное творчество достигает высоких градусов напряжения, и в нем переплавляются исторические и пророческие писания эпохи царств. Вот почему в особенности книги пророков подверглись такой большой, иногда сплошной переработке. Глоссы, ретушировки, интерполяции, приписки из иных пророчеств – все это особо характерные черты именно точно датируемых, исторически наиболее прозрачных для нас неанонимных пророческих книг. Разумеется, безошибочное различение первобытно-оригинальных текстов пророков и всех изменений и добавок к ним никому не доступно. Но без гипотетического анализа текста и без попыток разделить в нем первоначальное (авторское) и позднейшее (редакторское) толковый комментарий библейских книг, пророческих в особенности, решительно невозможен. Отказ от методов и уже огромных положительных достижений истинно научной библейской критики в наше время равносилен обречению себя на отказ от здравого богословского понимания Библии, а иногда и просто от здравого смысла.
Яркой, наиболее общеизвестной иллюстрацией переработки состава и текста служит книга пророка Исайи. Время и обстановка написания книги нам сравнительно хорошо известны. Личность автора также довольно жива и характерна. Поэтому инородные материалы в книге пр. Исайи нынешнего состава сравнительно легко поддаются различению. В первых 40 главах подлинно Исайевой книги зияюще не сливаются ни с исторической обстановкой, ни с богословским и литературным стилем Исайи многие отрывки и целые главы, преимущественно эсхатологического характера. И это большею частью принятые нами выдающиеся мессианские места: напр., IX гл. (о Мессии – божественном царе на престоле Давидовом – пророка скорее V, а не VIII в.); XI гл. (о духовных дарах того же Мессии, о райском счастье и всемирной славе Сиона – пророчество той же эпохи VI–V вв.). Или знаменитый апокалипсис Исайи – главы XXIV–XXVII, с вещанием о воскресении мертвых, то есть с догматом, который забрезжил в потемках ветхозаветного неведения только к концу эллинистической эпохи (II в. до Р. Х.). Или вот переделка и явные вставки позднейших пророчеств, даже маккавейской эпохи, в рамках подлинных пророчеств Исайи о разных народах: гл. XIII–XXIII. Само собой разумеется, что все эти пророчества, раз включенные в священный, канонизированный текст, сохраняют для нас всю силу вероучительной, догматической обязательности независимо от их авторской неизвестности или псевдонимности по принципу их принятия нами из рук ветхозаветной и новозаветной церкви в качестве Священного Писания.
Еще важнее в вопросе о составе книги пророка Исайи это соединение с подлинным Исайей первых 40 глав целой новой, также выдающейся анонимной пророческой книги, которая теперь заключается с 40 по 66-ю главу книги пророка Исайи. Неведомый нам богодухновенный автор писал эту свою великую «книгу утешения» для Израиля, сначала в 539 г., перед самым взятием Вавилона Киром (гл. 40–48), а затем (гл. 49–55) по завоевании Вавилона (538 г.). Если ему же принадлежат и главы с 56 по 66-ю, то они написаны несколько позднее, около 520 г., и уже на территории Иерусалима. Автор приписал свою книгу к Исайе как его ученик и последователь излюбленной Исайей богословской терминологии (название Бога: «Святый Израилев»), ибо при всем различии эпохи, исторического горизонта, при различной злободневности религиозных тем он усматривал у Исайи предвидение современных ему событий освобождения из плена. Последние энтузиастический автор переживал в перспективе ярких, пламенных, мессианско-эсхатологических видений. Это ему принадлежит потрясающий и загадочный гимн страдающему отроку Господню (Эвед-Ягве) (53-я глава), где он проповедует превышающее Ветхий Завет богословие об искупительном значении страданий праведника за грехи человеческого рода. Это ему, как евангелисту Голгофы, мы «внемлем в священном ужасе» в паремии на вечерне Великой Пятницы. И есть чему по-человечески удивляться в этом вершинном для израильского пророчества прославлении раба Ягве (Эвед-Ягве), ибо самые тщательные усилия лучших ученых знатоков ветхозаветного богословия не в состоянии объяснить убедительным эволюционным путем появления в голове пусть и гениального мыслителя этой парадоксальной для культового номизма иудеев и утилитарно-рационалистической морали их мудрецов (хакамим) идеи искупительной силы уничижений и страданий, и притом непонятых и непризнанных, одного невинного праведника за грехи всего народа. Это – антидиалектическая творческая новизна, это Божественное откровение! Это касание Духа Святого к высокому напряжению духа человеческого.
Для талмудического иудаизма и для рационалистически настроенных библеистов «отрок Господень» только образ коллектива, символ народа израильского. Но неустранимо личные индивидуальные черты образа побуждают многих экзегетов искать его конкретного прототипа в современном автору пленном иудействе. Очевидно, современникам было ясно, о ком идет речь, как и во всех вообще пророчествах. Только для нас теперь это загадка. Был ли это предпоследний иудейский царь Иоаким, 37 лет протомившийся в вавилонской темнице и затем неожиданно вавилонской же династией освобожденный и возвращенный в среду коронованных династов, или другой отпрыск Давидов, на котором сосредоточивались патриотические чаяния пленников, однако несомненно, что орлиный полет пророческой мечты автора ритмических поэм об «отроке Господнем» (Эвед-Ягве) окружил это историческое лицо безмерно чудесными, сверхчеловеческими силами, как главы и творца вот-вот имеющего наступить мессианского всемирного прославления Израиля.
Мы знаем, что ни буква этого пророчества, ни буквы всех других пророчеств о безмерно чудесных подробностях мессианского царства Израиля никогда не исполнились и не исполнятся в действительной истории. И этого не нужно, ибо пророчества уже духовно исполнились и исполнятся до конца, что открылось нам – христианам, читающим Ветхий Завет без покрывала, пребывающего на глазах ослепленного иудейства. Но открывшееся нам, сынам Нового Завета, понимание Ветхого Завета не было еще доступно не только массе, но и самим творцам его, писателям-пророкам. Недаром же легла между нами и ими таинственная грань двух Заветов. Поэтому мы не должны увлекаться наивной ненаучной экзегетикой и вписывать свое точное и новоисторическое, и новодогматическое ведение в сознание и в букву древнеизраильских писателей. Они видели и разумели в пределах своих ветхозаветных горизонтов и в позитивно-историческом, и в религиозно-мистическом смысле. И когда Дух Божий окрылял их и уносил на грань, положенную Завету Ветхому, когда они, по отеческому выражению, становились как бы уже евангелистами, то и тогда они видели нечто чрезвычайное для них лишь «зерцалом в гадании» и, пытаясь сказать несказанное, все же мыслили и говорили в понятиях и образах своего времени и были совершенно понятны своим современникам.