Конечно, дети должны помнить о том, что они дороги своим родителям, и поэтому им не стоит безрассудно рисковать. Но, глядя на некоторых родителей, невольно думаешь, что в своих попытках уберечь ребенка от опасностей они попросту отнимают у него жизнь.
И еще один важный момент. Иногда за некрасивыми поступками ребенка стоят психологические проблемы, в которых очень важно разобраться. Эти проблемы вызывают какие-то сложные ситуации, например конфликт с учителем или одноклассниками. Или они могут быть связаны с неизбежными возрастными кризисами: первого года, трех, семи лет и, конечно же, подростковым кризисом, который, по мнению психологов, начинается сегодня уже с восьми-девяти лет. Бывает, что трудности ребенка связаны с какими-то непосильными для него переживаниями.
В то же время, как мы все хорошо знаем, большинство психологических проблем детей берет начало в семье, в отношениях с родителями, между родителями и т. д. Например, наказывать за грубость бессмысленно и нечестно, если ребенок видит, что папа или мама обходятся друг с другом таким же образом. Мы, конечно, должны показывать хороший пример нашим детям.
К сожалению, в этой книге мы не сможем разобрать тему отношений детей и родителей подробно, поэтому я с радостью отсылаю всех заинтересованных к замечательным, тонким и умным книгам. Их очень много, перечислю только те, что очень дороги мне: «как любить ребенка» Януша Корчака; «Каждый ребенок особенный. Иллюзия дефекта» Петра Коломейцева и Кристель Манске; «Общаться с ребенком. Как?», «Продолжаем общаться с ребенком. Так?», «Самая важная книга для родителей» Юлии Гиппенрейтер.
Невротическая вина и церковная жизнь
Как уже говорилось, есть люди, которые испытывают хроническую вину по любому поводу, как будто целиком состоят из уязвимых мест. Они чувствуют себя глубоко виноватыми за то, что не смогли сдержать кашель в транспорте или на концерте. Оправдываются, если им приходится о чем-то просить близкого человека, даже если делают для него намного больше, а просьба пустяковая. Винятся, если просят вернуть данные в долг деньги, хотя сами остро в этих деньгах нуждаются. Иногда такие люди в прямом смысле не могут вздохнуть полной грудью без того, чтобы не подумать о том, что кому-то помешали.
Чаще всего за их плечами – тяжелый опыт отвержения со стороны сразу многих значимых людей. Иногда речь идет о долгом опыте: например, когда одноклассники превращают мальчика или девочку в изгоя. А кому-то достаточно одного или двух травматичных случаев. Особенно плохо, если этот опыт не был смягчен чьим-то участием и поддержкой.
Если такие люди решают принять Православие и воцерковиться (а это бывает нередко, ведь они ищут в религии поддержку, которой мучительно не хватает), им бывает очень трудно преодолеть свои тревоги и открыться живой встрече с Богом.
Особенности общения, которые мы, к сожалению, видим в некоторых храмах, могут спровоцировать неврозы даже у людей, не особенно зависимых от одобрительных оценок. Одергивание и осуждение, пренебрежительное отношение к тем, кто пришел в первый раз и не знает традиций и правил, – проблема известная и серьезная. Сталкиваясь с ней, я всегда вспоминаю поразительную историю, переданную одним священником:
«Владыка Антоний Сурожский рассказывал, как в одну из литургий вышел на проповедь и сказал такую вещь: «Вчера вечером на службу пришла женщина с ребенком. Она была в брюках и без платка. Кто-то из вас сделал ей замечание. Она ушла. Я не знаю, кто ей сделал замечание, но я приказываю этому человеку до конца своих дней молиться о ней и об этом ребенке, чтобы Господь их спас. Потому что из-за вас она может больше никогда не прийти в храм». Развернулся и ушел. Это была вся проповедь»[24].
В храме мы становимся особенно уязвимыми. Может быть, именно в стенах церкви мы как нигде нуждаемся в принятии, в том, чтобы нас не лишили любви, потому что для многих людей быть отвергнутым Церковью и Богом – почти одно и то же. Тогда даже малейшее неодобрение может переживаться очень болезненно и иной раз надолго, а то и навсегда отталкивает человека от Церкви.
«Один человек с детства помнил, как бабушка говорила ему: «Внучек, вот вырастешь ты большой, станет тебе на душе плохо – иди в храм, там тебе всегда хорошо будет.
Вырос человек. И стало ему жить как-то совсем невыносимо. Вспомнил он совет бабушки и пошел в храм. И тут к нему подходит человек: «Не так руки держишь!» Вторая подбегает: «Не там стоишь!» Третья ворчит: «Не так одет!» Сзади одергивают: «Неправильно крестишься!» А следом подошла одна женщина и говорит ему:
– Вы бы вышли из храма, купили себе книжку о том, как себя здесь вести нужно, потом бы и заходили.
Вышел человек из храма, сел на скамейку и горько заплакал. И вдруг слышит он голос:
– Что ты, дитя Мое, плачешь?
Поднял человек свое заплаканное лицо и увидел Христа. Говорит:
– Господи! Меня в храм не пускают!
Обнял его Господь:
– Не плачь, они и Меня туда не пускают.
Страх вместо совести
Духовная жизнь человека, склонного к повышенной тревожности, может быть связана со многими трудностями. Например, он многократно исповедуется в одном том же грехе, но грех повторяется и повторяется, и конца этому не видно.
Конечно, все мы грешны по самой своей природе, избавление от страсти очень редко происходит быстро и почти никогда – безболезненно. Но причины, по которым многие верующие приносят на исповедь один и тот же список, заключаются не только в этом. Дело в том, что многие из нас испытывают вовсе не подлинную, а невротическую вину. Бывает, что не совесть и ответственность гонят нас на исповедь, а тревога и страх.
Чтобы понять, что переживания пришедшего на исповедь человека – невротические, священникам требуется опыт, специальные знания, время и силы. Исповедующийся может говорить о том, что его мучает совесть, хотя совесть тут ни при чем. Вполне возможно, что его мучает тревога быть не принятым Богом, священником или даже самим собой, и он ждет от исповеди не самоизменения, а устранения этой тревоги, возвращения уверенности в том, что он снова нужен и любим. Священники поощряют выражение вины и раскаяния, но что стоит за этим выражением, чувствуют не всегда.
Иногда человек не перестает «грешить» потому, что его «грех» вовсе грехом не является. Например, женщина жалуется на то, что у нее не получается быть смиренной и кроткой женой, она обижается на мужа, гневается на него, не слушается. Но когда мы узнаем побольше о ситуации в семье, выясняется, что муж поступает с этой женщиной жестоко, и ее реакция – намного более естественная и здоровая, чем мнимое смирение, которое, к сожалению, нередко практикуется в неблагополучных семьях.
Гнев женщины в таком случае является не грехом, а способом самозащиты, тем, что сохраняет ее человеческое достоинство, а иногда и жизнь. Послушание мужу, который причиняет вред жене и собственным детям, очень далеко от святости, абсолютно безответственно и даже преступно по отношению к детям, которые войдут во взрослую жизнь с психологическими травмами.
Но бывает, конечно, что грех действительно совершен или совершается регулярно, прихожанин постоянно его исповедует, но ничего не меняется. Дело в том, что самоизменение, решение жить иначе, перестроить себя у взрослого человека, как и у ребенка, зачастую происходит только после настоящего осознания греха и причиненного им вреда. Оно приводит нас к нашим собственным ценностям, и именно это помогает больше не грешить.
Однако, немногие люди способны к высокому уровню осознанности. Твердое глубинное отношение к греху как к безусловному злу само по себе помогло бы нам бороться с ним. Пока этого нет, пока мы только боимся возмездия, грех будет повторяться, события подлинной вины не произойдет и невротическая вина останется частью нашей жизни.
Протоиерей Павел Великанов писал: «Когда я еще был „свежерукоположенным“ священником, то старался убеждать прихожан в крайней важности и необходимости тщательной подготовки к каждой исповеди, проверке совести по исповедным книгам, подробном составлении списка прегрешений с их последующей „сдачей“ батюшке, как бабушки говорят. Пока не столкнулся с совершенно неожиданным открытием: оказывается, в какой-то момент церковной жизни личности это „выворачивание“ души наизнанку становится настолько привычным делом, как для гимнаста – утренний шпагат.
Причем настоящий смысл этого открытия души духовнику бесконечно далек от действительного покаяния»[25].
Вспомним пример девушки, которая только после совершения серьезного, с ее точки зрения, проступка ощутила острую подлинную вину и смогла осознать свои настоящие ценности. Это пример того, как конфликт с навязанными нормами и теми, кто их предлагает, может помочь невротику понять, кто он и ради чего живет на самом деле.
Разумеется, этот путь – путь грубого нарушения норм – очень опасен. Но благие мотивы, толкающие людей на него, неоспоримы – это желание найти себя, прорваться к себе настоящему.
Те же самые мотивы, только в более скрытом виде, имеются и у человека, который сначала неискренне исповедует грех, затем ощущает униженность от необходимости лгать, а после повторяет проступок как бы назло, в отместку за свое унижение.
Более «умеренным» решением, помогающим разорвать этот порочный круг невроза, может стать для человека не конфронтация, а временный разрыв отношений с теми, кто навязывает моральные нормы, еще не выстраданные им самим. Этот разрыв необходим для полноценного осмысления, проверки и перепроверки своих собственных ценностей. По этой причине подростки могут отстраняться от родителей. А верующие – отдаляться от Церкви. Когда таинство исповеди, сердцевина духовной жизни, не исцеляет человека, а провоцирует на еще больший грех, лучше к этому таинству не прибегать. Церковь в такой ситуации уже не может стать посредницей между запутавшимся в себе человеком и Господом. Ведь, приходя в храм, человек видит не Бога, а свои тревоги.