— Александр Александрович очень бережлив, да что там откровенно скуп, — объявил он с удовольствием, — бывают же такие цари, раз в столетие. Первым делом после осваивания властного ресурса и коронации он урезал родственничков в денежном содержании. Сократил расходы своего двора, по балеринам не шлялся и бриллианты берег. С казнокрадов взыскал, протекционизм поставил в основу финансовой политики. Соответственно, успехи в области математики получат его живейшее одобрение. Умеет человек считать — значит деньги зря не потратит. К семье своей крепко привязан, ценит ее и любит. Под законную гордость Наследника за успехи сына в точных науках можно много каких проектов попробовать вытянуть.
— Отлично, я подумал о том же самом, — похвалил голос, — карандаш, бумага и воображение. Математика — наименее ресурсоёмкая наука. Жаль, но Александр Александрович пока не император и ни один из нас не математик.
— Помню, работая в электронном архиве одной библиотеки, я нашел докладную записку в Министерство просвещения профессора Пафнутия Чебышёва, нашего знаменитого математика, о результатах конкурса по проекту руководств по математике, — ответил Историк, — из них два категорически не подходят, остальные шестнадцать просто неудовлетворительны. Мало того что в Российской империи математику преподавали по разным учебникам, под самим предметом понимали не одно и тоже и в зависимости от типа учебного заведения курс математики был иным. Вдобавок, учебников тупо не хватало на всех. На фоне современных гимназистов наш Колян даже с четырьмя арифметическими действиями и парой простеньких линейных уравнений поначалу будет вундеркиндом!
Воодушевившись он даже простер руку, словно могучий укротитель бушующих вокруг числовых множеств и немного «переврал» Городницого:
— Триумфально добытая частность,
И витое барокко лекала,
Арифметики стройная ясность,
Что со школы меня привлекала!
Голос как-то странно отреагировал на хвалебное заявление и, не уступающую оригинальной, поэтическую цитату. Он притих, забулькал и забормотал что-то про себя металлическое и с лязгающими окончаниями.
Пользуясь выдавшимся моментом Историк осмотрелся. Что бы сказала Татьяна Рузавина про среду и условия?
Во-первых, был все-таки четверг. О чем намекал православный календарь, открытый на цифре двадцать четыре, с зачеркнутой предыдущей. Во-вторых, условия были таковы, что хотелось выпнуть дверь и заорать на весь дворец: «Зыс ис Спарта-а-а»!
Ничего плохого в этом Историк не видел, но потролить обывателей, родившихся с серебряной ложкой во рту, очень хотелось. Иконостас на стене, железная койка, вешалка орехового дерева, непонятный шкафчик, железный рукомойник, стол у окна, дверь в уборную, видимо, и… все? Спасибо Александру Александровичу, не дает разбаловаться. Это вам не полурусские пьяные ушлепки на суперкарах на дорогах Швейцарии, со статусом рашн мафия в социальных сетях и вороватым папкой в министерстве. В этой России, в это время некоторые даже стреляются если вдруг растрата обнаружена.
Чудаки.
— Вундеркиндом, — как-то странно протянул голос, — Вейерштрасс, Куммер, Кронекер Дедекинд, Кантор, Клейн и Гильберт. Немецкая математическая школа подавляет своей мощью. За ней идет французская и только потом наша. Чем из этих математиков половина занималась — я даже не представляю, просто писал курсовую, но помнится как будто вчера сдавал. А математику я знаю прилично, потому что та-да-да-дам! — химик!
Ого, — сказал Историк, — вот это я понимаю — джекпот! Ну-ка скажи: «Мой бизнес — не мет. Мой бизнес — империя»!
— Хы, — отреагировал Химик, — за сериал могу сказать, что мет можно и из полистирола сварить, весь вопрос в качественной очистке. Другое дело 19 век. Ты представляешь какой уровень требований и культуры производства нужен будет для промышленного выпуска — а кстати — чего самым первым? Антибиотики, наверно?
— Нам бы простую лабу химическую выбить для начала, — жалобно признал Историк, — сам посуди, как девятилетний мальчик может пробивать идею антибиотиков и кому? Вот и остается математика как идейный инкубатор для стартового рывка.
— Ну что же, — согласился Химик, — Леди и джентльмены, я представляю Вам метод расчета функциональных зависимостей в специальных геометрических моделях, иначе называемой мной — номография.
— Круто, — честно сказал Историк, выслушав презентацию Химика, — значит этот, французский математик Огань выдаст первое обоснование через два года? Ок, готовим свой вариант теории на 1878 год.
— Причем эта теория, выведенная Николаем поможет потом в химической калькуляции: исчисления свойств паров и газов, плотности, влажности, молекулярных объемов и фугетивности в различных условиях температур и давления, расчету констант уравнений ван-дер-Ваальса и прочее, и прочее, — экспрессивно добавил Химик.
— Это отлично залегендирует последующие открытия Николая в химии, — согласился Историк, — значит в общих чертах план до прибытия Наследника с фронта таков: инфильтрация, постепенное обоснование опережающего интеллектуального роста, выдача теоретической номографии и присматриваемся какие ништяки клянчить с батяни.
Осторожный стук в дверь и ласковое: «Ваше высочество, Николай Александрович, изволите приказать накрывать завтрак или пройдете в столовую?», возвестило о приходе камердинера.
— Я так понимаю, коллега, сейчас уже восемь, нас ждет утренний туалет, потом завтрак — деловито сказал он Химику, заглаживая скатанную постель, — всегда мечтал сравнить описание детства Николая Второго из рассказа Оллэнгрена с реалом. Полковник был уже старый и думаю многое напутал.
— Не в курсе за полковника, — буркнул Химик, — но Радциг помогать тебе одевать костюмчик не станет, ты — типа взрослый и раз трезв, оденешься сам.
— Полковника ему дали в конце Первой мировой, он — сын воспитательницы Великих Князей Александры Петровны, которую взяли по представлению Дагмар. Белокурая симпатяшка, ответственная, с налетом шведской крови, ну та её и забрала, — одной же, викингской крови, — в воспитательницы. Её мальчуган учился вместе с Великими князьями до десяти лет потом поступил в кадетское училище. В конце своей жизни, в эмиграции, рассказы о том времени он надиктовал русскому писателю Илье Сургучеву.
— А, Володька-то, еще тот мелкий бес, представляешь он даже Ники пару раз леща выписал, — оживился Химик.
— И, думаю, было за что. Историк подошел к стене, увешанной иконами над кроватью, на первый взгляд их было не меньше пятидесяти, иконостас продолжался на соседнюю стену образуя некий святой уголок. Это будет что-то вроде спецкурса: пантеон православных святых середины 19 века, подумал он. А ведь больше половины я не знаю.
— Спокуха, — тотчас отозвался Химик, — доступ к памяти — забыл? Спроси за крайнюю слева. И не дожидаясь ответа, затянул нараспев: Икона Пресвятой Богородицы Беседная, поелику пономарь Георгий, в 1383 году, посланый оповестить жителей окрестных сёл о времени освящения построенного на реке Тихвинка храма и установки креста на куполе, возвращаясь обратно, в трех верстах от оного увидел Божию Матерь.
— Пономарь Георгий, святитель Николай и Божия Матерь, — веско и весело сказал Историк. — Такая икона не могла не висеть над царской кроватью!
У железного рукомойника он содрогнулся при виде костяной зубной щетки.
— Из щетины сибирского кабана, — добавил Химик.
— Даже не спрошу из какого места щетина, — пробормотал Историк, открывая шкатулку с зубным порошком.
— Скажи спасибо, что не пальцем и золой зубы чистишь, — строго заметил Химик.
Историк сполоснулся холодной водой и насухо вытерся наждачной бумагой по недоразумению, называвшейся полотенцем. И честно говоря, это был решительный прогресс по сравнению с детством Александра Александровича. У него хотя бы были свои комнаты, его не мучили экзерцициями, он спал дольше по времени и уже один: без брата и воспитателя.
А уж он-то вырастет, развернется с комфортом, — мечтал Историк, натягивая матросский костюмчик. В пекло — железные, скрипучие, убогие, тяжелые койки! Завалим сборной мебелью рынок от Владивостока до Парижа.
Химик неопределенно похмыкивал в такт мыслям Историка, думая о своем. Николай, открыв наконец дверь, показался Радцигу. Камердинер почтительно поклонившись, цепко взглянул на утренний туалет мальчика и оставшись доволен увиденным, попросил спуститься к завтраку в столовую комнату.
— Должен ли я пристать к камердинеру с рассказом как видел Боженьку во сне, — размышлял Историк держась широкой спины камердинера, — как там себя ведут мальчишки по утрам: терут заспанные глазёнки и хнычут?
Химик улыбался этим догадкам и молчал.
Задумал что-то грандиозное, — лениво ворочалось мысль у Историка в голове, — лишь бы по нашей теме, все же чем быстрее стартовать с математикой — тем быстрее будет уговорить Александра Александровича на разные придумки.
— Ляпка утренняя, — бросился на него при входе в столовую мелкий мальчишка, пухловощекий, с ясными глазами, еще мокрыми, от утренних водных процедур, волосами и что-то дрогнуло, растаяло и встало комом в горле.
— Нет, — думал он, делая страшные глаза и бросаясь за Жоржиком, который отступил за стол, где с краю развалился третий их компаньон Володька — сонный светловолосый мальчик перед горкой булочек и чашкой с какао. — Шалишь старушка костлявая, не дам я умереть этому энерджайзеру, в далеком грузинском селе.
— Ну, — подал голос Химик, — стрептомицин открыли сразу после пенициллина, думаю его хватит. Хотя чего это я? Изониазид синтезировать гораздо легче. Но — сначала лабу мне, тогда можно будет назвать сроки.
— Все желательно побыстрее и лабу, и препарат, — загрустил Историк, — Федор Михайлович, кровь из носу, должен жить и творить. Достоевский — Фёдоров — Соловьев — это треугольник титанов, которые могут и должны, вместе, если не остановить, то ощутимо смягчить тот кровавый разгул терроризма, что вскоре обрушиться на страну и которому станет рукоплескать недалёкая интеллигенция. Нужна только дать им точку опоры.