Короче, отступать было поздно, - уже пошло трагическое время необратимых операций.
- Господа, вам не помочь? - приступил к дипломатической фазе спасения Зотов.
- Ходи, мужик, - не раскрывая рта, чревовещнул "монгол".
- Слушайте, уроды! Видя в сколь затруднительное положение попала эта милая дама, я ведь могу и нарушить первый пункт кодекса чести двора, в котором провёл своё босоногое и бородавчаторукое детство, - выверив каждое слово, честно предупредил Зотов.
- Какой бля на пункт йоп, - визгливо тявкнул уколотый.
- Пункт номер раз: не бить первым, - объявил Зотов и принял стойку гунбу.
- После чего положил ладонь левой руки на запястье правой и тут же - а чего ждать-то? - нанёс болезному с разворота удар правым локтём в чахоточную его грудину. "Лапа опускающегося дракона" называют промеж себя этот удар шаолиньские монахи. Паренёк, обречёно хлюпнув, отлетел метра на полтора, рухнул на зашарканный асфальт и затих. Забыл на время, как люди дышат.
- "Передозировка", - диагностировал Зотов.
- "Монгол" был поражён завораживающей красотой полёта подельника, - не без этого, - но быстро пришёл в себя и, свирепо зарычав, ринулся вперёд. Вот здесь Зотов, похоже, прочувствовал то же самое, что и троицкий инок Пересвет, когда на него ломанулся на своём вороном жеребце печенег Челубей. Басурманин не раздумывая, швырнул свой правый кулак в голову Зотова. Но - Бог нам щит! - тот, не меняя стойки, уже поднял левую руку вверх, и приготовил блок, расположив её спереди над головой. Когда волосатый кулак агрессора, на костяшках пальцев которого красовалось фиолетовое тату "МИТЯ", достиг угрожающей близости, он отбил его вниз...
Кстати, проделывал Зотов все эти мёбиусы, как сказал бы брат Пушкин, автоматически.
Тело-то его да, было здесь. Билось на смерть. Сошлось с врагом в рукопашной. А вот душа...
Душой стоял он на освещённой обнищавшим осенним солнцем эстраде городского парка отдыха от культуры. Зрителей на давно не крашенных скамейках было немного. Какие-то старички-шахматисты, влюблённая парочка, мамаша с коляской на выгуле, две старушки-подружки, пьяный дембель... Действительно, не так уж и много было слушателей. Но, впрочем, Зотову это было и не важно. Совсем не важно...
Он глядел, запрокинув голову, наверх, - на верхушки немолодых уже деревьев, которые, лопухнувшись, променяли в холодной темноте вчерашней ночи валюту на медь и в горе своём качают теперь головами. И раскачивая свой голос в такт движению их шершавых стволов, Зотов заунывно читал:
Приманю своё счастье.
Но поздно.
Но поздно.
Глаза не кричат. И губы глухи.
Это кино. Это прибытие
Поезда.
Поезда.
Всё уже было. Однажды.
И эти стихи.
Утро на озере. Лодка.
Весло.
И весло.
Берег событий. И берег безтемья.
Мне известны два гения.
Мне повезло.
Мне везло.
Доктор Чехов - один.
И другой доктор - Время.
Что есть гений? Смесь
Генов и спеси.
Не смейся.
Не смейся.
В чём приманка не знаю,
Но закон мне знаком:
Рвётся ниточка,
Ниточка,
Ниточка, если
Нечто такое
Случилось
В чём-то таком...
Он закончил. И поклонился.
Дембель хмыкнул. Старушки перекрестились. Ребёнок в коляске заорал. Влюблённые слились в поцелуе. Шахматисты согласились на ничью. Деревья вежливо зааплодировали, осыпая листву. И мир наполнился всяческим значением.
Ну а в то же самое время...
Не дожидаясь новой атаки, Зотов прыжком перевёл себя в стойку мабу, завёл левую руку под правый локоть и оттуда нанёс удар со звучным названием "Монах ударяет в колокол" в удивлённое лицо супостата. Тёзка свалился в партер.
И тут чувство племени понесло на врага, - что не в жилу им, то нам в масть! Зотов, войдя в раж, схватил урну, стоявшую у распахнутых дверей перехода, зашёл за спину бугая и опустил чугунную, и приложил родимую к его хребту. Вражина прилёг и, видимо, надолго.
Тонюсенькой иголочкой кольнула Зотова совесть, - он не знал: распространяется ли на этот город международная конвенция о запрещении использования в уличных драках мусорных урн, переплавленных в сорок восьмом из танков Гудериана.
И как на это всё посмотрят гуманисты-гуманоиды из Парламентской Ассамблеи Совета Европы, - тоже не знал.
Но точно знал, что в анналах шаолиньского монастыря нет названия этому приёму. Да и самого такого приёма сокрушающего нечестивых, честно говоря, тоже нет. По праву первоприменителя Зотов решил назвать его подобающе: "Обиженный тракторист опускает ржавый коленвал на голову вепря в тихую лунную ночь". Получалось витиевато, но, в общем-то, по сути.
Не ведомо, какими артистическими способностями обладал "монгол", но показ коматозного состояния ему удавался. "Верю, верю", - наверняка сказал бы Константин Сергеевич, увидев его талантливый этюд, и простил бы полное отсутствие какой-либо сверхзадачи. "Актёр должен уходить от себя как можно дальше", - говорил, помнится, великий реформатор театра. Этот актёр ушёл от себя так далеко, что возникали сомнения - а вернётся ли? Полное погружение в образ. Но нет, - дышит.
А тот другой, задозированный, выходя из шока, уже даже тихо постанывал. Правда, тихо-тихо так. И жалостливо. "Как лицемерны эти вечные ламентации болящих на врачующих", - с укоризной посетовал Зотов, покачав головой, и оценивающе оглядел поле боя.
Враг был повержен и не был обращён в бегство лишь по причине внезапно наступившей у него тяги к родной земле.
А хорошая драка вышла!
Как у взрослых.
Покидая место ристалища, пленных решил не брать.
И, проходя через воображаемую Триумфальную арку, подумал гордо и заносчиво, что враг будет разбит всегда и неизменно победа будет за нами... если... если, конечно, за кулисами не будет стоять антрепренёр - пройдоха и плут.
Тем временем, неожиданно быстро пришедшая в себя дамочка, не проявляя видимого участия в происходящем и обхватив одной рукой свою драгоценную ношу, второй прижимала мобильник к уху. И выговаривала в него что-то суровое кому-то неведомому.
Это всё? Война закончена? Её исток забыт? Её итог уже не важен? Так, что ли? Вот тебе и раз! За что ж тогда боролись? Стоит в сторонке, как будто ни причем. Впрочем, чего ты, Зотов, ещё хотел? Бог с ней.
Стоп, а где же поезд?
Сколько времени прошло, сказать было трудно, но до отъехавшего поезда было уже на вскидку метров этак двести. И уже бесполезно было догонять состав, в котором без хозяина продолжали своё увлекательное путешествие на Запад вещи, деньги, документы, а самое главное - заброшенный в рабочий тамбур йогурт, продукт, так животворно влияющий на организм.
И тут же мелькнула мысль-хабалка: "Ну, и на хрена мне всё это было нужно!" Правда, за очевидной неактуальностью - мачо не плачет! - была она моментально забита пинками в тёмный угол подсознанья.
Но на лице Зотова всё же застыло выражение растерянности, густо замешанное на удивлении, и даже скупая мужская слеза хотела было пролиться, да заблудилась в трёхдневной щетине.
Что поделать, судьба последовательно продолжала оставаться безжалостной сукой.
9.
Не только не умея объяснить словами связь между причиной и последствием происходящего, но и не имея возможности увидеть - в силу ограниченности своей более земной нежели небесной природы - хотя бы второе звено этой связи, бесстрашно бредёт по жизни человек.
Бесстрашно, ибо не ведает.
Но как не навредить, не видя и не ведая, естественному ходу событий? Как угадать мэйнстрим Божьего Промысла и оказаться не в самых худших Его учениках? На что уповать, когда Творец-хитрец врубает свой небесный лохотрон? Нет ответа. Но отсутствие ответа вовсе не означает отсутствия права задавать вопрос. Ведь если...
- Как вас зовут? - вернула Зотова на грешную землю вызволенная, которая, как оказалось, никуда не ушла, не исчезла. И мало того, - подошла поближе.
- В миру - Дмитрием, - удивлённо отозвался Зотов.
- Спасибо Вам, Дима.
- Не мне спасибо, а учителю Бодхидхарма, который стал великим, потому что не хотел быть великим, да Борьке Баркасу, который меня этим фокусам обучил, потому что хотел обучить меня этим фокусам.
- Им тоже спасибо. Меня зовут Ириной. Ириной Эдуардовной. Возьмите, Дима, чемодан и идите за мной.
Сказала голосом, не привыкшим к возражениям. Давала бизнес-леди. Мол, вот стою я перед вами - простая русская женщина. Мужем битая. Рэкетирами стрелянная. Живучая.
Ну, и что оставалось делать Зотову - человеку без паспорта, без определённого места жительства, без жизненных целей и, в конце концов, без йогурта? Лечь на волны потока бытия равно отдаться ветру перемен в надежде, что куда-нибудь да вынесет? Реальный выход.
- Идёмте-идёмте, Дима. У меня нет времени на общение с представителями органов правопорядка, - поторопила Ирина.
- А у меня для общения с ними нет желания, - определился Зотов.
Она, кстати, так и сказала - "органов правопорядка". Н-да... С этим её доводом, глядя на два лежащих и временно нетрудоспособных тела, Зотов не мог ни согласиться. Поэтому скоренько покатил вниз по ступенькам, вслед за всё уже решившей за него Ириной, дорожный чемодан, успевая, впрочем, с лёгким трепетом коситься на манящее движение её ладных бёдер.
Сильная, нужно сказать, вещь. Завораживающая. Можно смотреть, не отрываясь, вечно.
Как на огонь.
И пропади всё пропадом!
Ну, всё, - пусть события теперь сами крутятся, как связка ключей на пальце привокзального таксиста.
На выходе в город к ним прыжками взволнованного кенгуру подскочил запыхавшийся яппёныш. С розовым букетом в зубах
- Ирина Эдуардовна, простите, Бога ради. Пока цветы покупал, какой-то шакал колесо проколол, - заверещал оплошавший молодой человек.
- Здравствуй, Виталий. Потом разберёмся. Знакомься. Это Дмитрий. Он сейчас очень меня выручил. И у него теперь из-за меня проблема. Он едет с нами.