Но чаще фраза, картинка, формула или формулировка прорезывались в виде куска чего-то. Часто — непонятно чего. И самое скверное — этот процесс вспоминания был малоуправляемым.
Вдруг всплывает: «ортованадат итрия активированный европием». А куда, откуда, зачем…?
Позже я провёл немало времени, вспоминая всё вспоминаемое. Пытаясь собрать из разных кусочков что-то связанное.
Профессионалы называют такую прокачку — «массаж массивов». Актуализация информации. А куда ж без неё? Почти по Николаю Гумилёву:
«Вот я попал, и песнь моя легка,
Как память о давно прошедшем бреде…»
Я лежал на спине и тупо смотрел на небо. Небо как небо. Очень чёрное. Очень звёздное. «Колючие звёзды». Наверное, надо было бы найти Большую Медведицу, определить направление нашего движения, засечь азимут и взять параллакс. Или наоборот?
Нашёл. Медведица. Большая…
Увы, в мозгах — полная пустота. В тот момент меня бы даже на роль древнего акына не взяли.
«Что вижу то и пою».
Видеть — вижу. А — что? Про что петь-то?
Чёрные, белые и серые пятна по сторонам начали раскладываться на составляющие. Глаза постепенно фокусировались. Стало ясно: мы едем по речной долине. Справа на невысоком обрыве — чёрный лес. Слева — тоже лес, но дальше. А между этими двумя чёрными полосами — белое пустое пространство. «Белое безмолвие». Безмолвие, но не беззвучие — скрипит. Снег…
Не могу сказать, как быстро до меня дошли эти простые мысли. Прежде на точность ощущения времени я обычно не жаловался. Однако здесь внутренние часы первым делом сломались. Напрочь. Хуже всего то, что у меня из памяти, из восприятия пропадали целые куски времени. Как при клиническом алкоголизме: помню, что что-то было, а ЧТО именно было — не помню.
«А где был я вчера — не найду днём с огнём.
Только помню что стены с обоями».
Мучительное чувство.
Сани тащились, встряхивались, качались… От качки, скрипа полозьев, мелькания всего этого черно-белого пейзажа начало мутить. Чувствуя набирающие силу рвотные позывы, я завозился, примериваясь к низкому, скошенному назад, борту саней. Взгляд скользнул по ногам. И зацепился за необычную деталь.
Мои ноги были обуты в лапти.
Ме-е-е-едленно.
Повторим это вслух: я обут в лапти.
С минуту я тупо разглядывал наблюдаемое явление. Явление лаптей на МОИХ ногах. Потом поднял ногу и покрутил ступней, согнул ноги в коленках — точно, мои ноги. Постучал друг о друга — никакого эффекта. Дёрнулся их понадкусывать. На зуб попробовать. Но со связанными за спиной руками это несколько… затруднительно.
И моим мозгам снова наступил глубокий абзац… Очередной… Глу-у-убокий…
Я никогда… Нет, не так.
Я НИКОГДА в жизни не носил ЛАПТИ. Не потому, что неудобно, или у меня какие-то предпочтения, или там предрассудки насчёт этой обуви. Просто их не было в моей жизни. Знаю, что вообще-то есть. Где-то. Но в моем реале — нет.
Из того, что я видел — НИКТО НИКОГДА НЕ НОСИЛ ЛАПТИ.
Этот продукт кустарного промысла я видел один раз в далёком школьном детстве в краеведческом музее, куда нас водили всем классом. Второй раз — в виде украшения на автомобильном зеркале одного «братка».
Чудак решил легализоваться и отмолиться. Типа: «сменить масть» и изобразить не «нового русского», а «исконного, посконного, православного…». Как он потом удивлялся, когда понял, что попы берут не хуже ментов. И тоже — «дела не делают».
Лапти — это всё. Абзац, клинч, нокаут и «великий перелом» в одном флаконе. Ни разу в своей не сильно короткой жизни я не видел лапти на ногах человека. Кроме, разве что, этнографически-патриотически-исторически-костюмированных фильмов.
А тут два этих недо-лукошка на моих ногах. На МОИХ! Не по ту сторону кино-теле-видео экрана…
«Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!».
Никак не могу оценить последующий временной интервал. И мои действия в нем. Кажется, я тупо смотрел в небо, изредка поднимал то одну, то другую ногу, чтобы убедиться в факте наличия…
Факеншит! Факта наличия ЛАПТЕЙ на МОИХ ногах!
Может, глюк? Вроде, ничего такого не курил. Откуда такие галлюцинации?
Кажется, я хмыкал и изображал звучание мыслительного процесса. Кажется, мужики подавали голос, и даже разок вытянули меня по поднятой ноге кнутом…
Меня?! Кнутом?! «Вытянули»? Или правильнее — «перетянули»?
Маразм… Полный и безоговорочный… Как капитуляция фашистской Германии.
Потом как-то потянуло дымком, речка сделала поворот, чёрный лес на крутом обрыве отодвинулся вместе с обрывом. Появились какие-то посторонние звуки. Что-то нудно негромко выло. Как высокооборотная дизельная турбина.
Сани сделали поворот, остановились и… меня снова кинули — вытащили за шиворот из саней и бросили лицом в снег.
Какой-то он плотный. Слежавшийся. Это уже, скорее, наст.
Кто-то ухватил сзади за связанные руки, другой рукой — за шиворот и поволок меня мордой по снегу. Или — по насту? А разница? Я имею в виду — для морды лица.
Потом бросили. Подняли. Но не сильно — поставили на колени. Чем-то мерзким, одновременно и скользким, и колючим, но, безусловно, мокрым и холодным, вытерли лицо. Точнее — утёрли.
Когда вот так утирают — это уже не лицо. Уже — морда. Моя.
Рукавицей они так? Или какой-то деталью лошадиной утвари?
Чем-то утёртый я стал снова ориентироваться в пространстве. В этом заснеженном, мокром и холодном пространстве в пределах прямой видимости. Что вижу то и… то и не понимаю. Распознавание как-то ещё срабатывает, понималка… — клинит и стопорит.
Ряд мужиков. Человек восемь. Я — крайний слева. Все — на коленях. Руки связаны за спинами. Мужики — раздетые. Только рубахи и штаны.
Меня сразу начало трясти. От одного их вида — холодно же. А они ещё и без шапок. А пара — вообще босые! В такой-то мороз! И, похоже, недавно сильно битые. У соседа по шеренге кровь из носа текла и на бороде замёрзла. Борода светлая, кровь — чёрная. Кровавый замёрзший колтун в светло-русой бороде веником…
Яркое, запоминающееся зрелище. Наверное, хорошо помогает при сидении на диете. Для отбивания аппетита.
Следующий в ряду повернул ко мне голову и подмигнул. Правым глазом. Мне сразу снова поплохело — на месте левого глаза здоровенная кровоточащая опухоль. Свежая. Ещё сочится.
Тоже картинка… Диетическая…
Я отвёл глаза, посмотрел вперёд. Там какая-то чёрная яма посреди белого поля. И дымится.
Вершина тогдашнего моего мыслительного процесса: «раз была речная долинка, то под нами речка. На речке лёд. Яма во льду называется „полынья“. Или — „прорубь“. В ней — вода. Которая теплее воздуха. От воды идёт пар. Так что не дымится, а „парит“».
Полный пи! Эйнштейн, Ньютон и Ломоносов с Архимедом в одной упаковке. Нобелевка — гарантирована!
И это я, для которого построение логических цепочек — стиль и образ жизни, увлечение и развлечение! Источник хлеба насущного, наконец.
Между нами и полыньёй бревно здоровое валяется. А справа, вниз по речке, начинает светлеть.
Рассвет. Приходит. Или — наступает? Я бы сказал: подкрадывается. Поганенький такой. Тусклый медленный зимний рассвет.
Вообще, картинка типа: «Утро стрелецкой казни».
Пару минут эта мысль слабо шевелилась в мозгу. Потом дошло: ведь и вправду — похоже. На казнь.
Не, ну точно — кино снимают! Утро в России — каждый день. А вот «стрельцов» для публичной казни… Только в кино.
Как я сюда вляпался — не знаю. Не помню. Но кино — это же все объясняет! И дровни, и пинки. И лапти. Попал, сдуру, во что-то исторически-этнографическое. Порка — для достоверности, декорации — для натуральности, морды разбитые — от визажистов с гримёрами. Имеет место массовое интегральное вживание в синкретическую личность… Станиславский с Немировичем и Данченком плачут в сторонке. Съёмка кровоподтёков скрытой камерой на весь экран, и свист кнута в псевдо-квадро.
Может, даже, и на 3D потянем? Московский боярин Аватар Васильевич, прыгая по вершинам заснеженных ёлок со своей возлюбленной стрельчихой, развлекает подругу метанием снежков на головы проходящих лесных зверей и иноземных недругов.
Я, похоже, в этом во всём — «эпизодический персонаж». А может, даже — «роль второго плана». А большие они все… — потому что на ходулях! Во как! Сценическое выражение высокого морального уровня и полного превосходства… В чем-то… В длинномерности — точно. Типа:
«Уныло я гляжу на наше поколенье
Его грядущее иль пусто, иль темно».
«Уныло» — это когда с высоты ходулей. Как на них по снегу побегаешь… Точно: глядишь и уныло, и потненько.
Ага, а справа берег речки. Около него на льду реки толпа мохнатых образин. Вроде тех, в которых я недавно опознал мужиков. А вот в этой толпе, в основном, бабы. Поскольку в верхней части фигуры шерсть веником вперёд не торчит.
О, у меня уже и гендерное распознавание включилось!
Ещё дальше за спину — склон берега. Наверху несколько здоровенных сугробов. Из некоторых идёт дымок. Силосные ямы, что ли? От них спускается вниз процессия.
Ну, точно: Хованищина пополам с Задонщиной. В исполнении бомжующей труппы Заполярной филармонии. Дальше будут, очевидно, «Половецкие пляски на снегу» с князем Игорем, и «народ безмолвствует матерно» с Борисом Годуновым.
Мне как-то стало смешно. Несколько истерично, но — весело. А чего? — «В кине» я ещё не снимался, будет, чем прихвастнуть перед друзьями и дамами. Эта форма профессионального маразма мне незнакома. А надо бы… Неизвестно ещё — как жизнь обернётся, что пригодится… Да и просто интересно.
Тем временем процессия спустилась на лёд. Впереди — мужик верхом на лошади. Лошадь белая — значит, «первый любовник».
«Я хотел въехать в город на белом коне,
Но чужая жена улыбнулася мне».