Когда солнце заиграло на мокром асфальте и капли на стекле начали подсыхать молочными разводами, Катя сошла на остановке и направилась туда, куда ноги несли ее против ее безвольной сегодня воли.
В коридоре Николай Петрович Чепурко воевал с архивным шкафом, гремя ящиком, который отказывался отдавать ему нужный документ, и негромко чертыхался. Следователь не узнал Катю в первое мгновение, и это позволило ей сразу и без слов вручить ему новогоднюю фотографию, где она и Александр держали по бенгальскому огню в каждой руке. Когда Катя пришла к Николаю в первый раз, он отказался взять фото. Теперь они стояли молча, и Николай недоуменно переводил взгляд с ее лица на фотографию и с фотографии на отвлекавший его ящик картотеки, к которому у него чесались руки приложиться топором. Когда на него наконец снизошло понимание, чего от него хотят, Николай раздраженно рыкнул и попытался вернуть карточку.
– Я уже объяснил. Оперативной работой больше не занимаюсь.
Катя инстинктивно спрятала руки за спину, чтобы фото не оказалось снова у нее.
– Я вас очень прошу. Вы же расследовали… такие дела.
Николай стал пурпурным и, убедившись, что в коридоре, кроме них, никого нет, схватил ее за плечо и затащил в ближайший пустой кабинет.
– «Такие»? «Такие»? Какие – «такие»? Даже не отвечай мне. Даже не отвечай, понятно? Почему у этого Макара Филипыча вечно люди пропадают? Ты знаешь? Вот и я не знаю. И знать не хочу! И не отвечай мне! «Расследовал»… А теперь сижу за письменным столом, все за идиота держат.
– Петрович! – раздался глас опера Шуры из коридора.
– Вот, особенно этот, – прошипел Николай. Шура прошел мимо, вернулся, заглянул и сначала даже опешил, застав Николая с юной блондинкой. Он собирался схохмить, но не собрался, уж слишком поникшей выглядела Катя.
– Петрович, там твой подопечный вляпался.
Шура кашлянул и исчез. Катя направилась к выходу, так и не взяв протянутую ей фотографию.
– Мне пора, – сказала она, не оборачиваясь. – У меня пары в четыре.
Николая особенно разозлило ее разочарование и тихий укор. Редкий человек признает, что в действительности злится сам на себя.
– Ни во что я больше не лезу, ясно? И ты не лезь! – прокричал он ей в спину. – У тебя лекция? Вот и иди на лекцию. Мои соболезнования.
Катя не остановилась.
Минутой позже Николай Петрович уже отпирал «обезьянник» в соседнем помещении, отобрав ключи у белобрысого сержанта. За решеткой Женя успел нарисовать портрет Катерины Бурмистровой на оборотной стороне неоплаченного счета за коммунальные услуги, чеке из «Макдональдса», трех салфетках «Клинекс», визитной карточке Дюши, флаере локального интернет-провайдера и подумывал снять из-под пуловера белую футболку, чтобы растянуть ее на железках наподобие холста. Он как будто тренировал руки выучить наизусть ее образ и уметь запечатлеть его в любой момент машинально, если вдруг когда-нибудь он сотрется из памяти. Подсевшая к нему рыжая проститутка средних лет плакала о своей загубленной любви в Саранске, которую она променяла на огни большого города двадцать лет назад, потому что дурой была, дурой и осталась, а он теперь бар открыл в Болгарии, – и предлагала початый рулон туалетной бумаги.
– Что вы делаете? – возмущался сержант.
– Выношу нарушителю строгое предупреждение, – сухо процедил Николай. – Пошли, художник!
– Да по какому праву…?!
Николай резко развернулся к растерянному сержанту.
– На погоны посмотри, если на мои седины тебе наплевать! Вы все можете за моей спиной о чем угодно шептаться, но капитанского звания у меня никто не отнимал! Переход дороги на красный свет?! Постыдись, мальчишка!
Распахнув дверь из ванной в свой штаб, Макар Филипыч протащил через комнату шлейф пара и прервал состязание троих охранников по метанию дротиков в ламинированный портрет Оркского Принца Федора Афанасьевича. Запахнув поплотнее велюровый халат, Макар Филипыч прошагал к массивному столу из красного дерева – он любил все массивное – и уселся в кожаное кресло; за ним проследовал Корней, оставляя мокрые следы на ковровом покрытии.
– Личное дело! – потребовал Принц. Серый передал досье Пете, Петя – Корнею, а Корней положил перед Макаром Филипычем, который раскрыл первую страницу и прочитал вслух:
– Степанов, Евгений Владимирович. Родился…
Он помычал, потом помолчал, терзая серьезным взглядом одного телохранителя за другим.
– А что наша принцесса?
– Действовала правильно, контакта избегала, – докладывал Корней, поглядывая в отчет, присланный факсом двадцать минут назад. – Но, по словам свидетелей, в итоге дала слабину, подмигнув троллейбусом.
– Так-так-так, – Принц начал заводиться и для успокоения нервов отправил в рот горсть орешков из настольной вазочки, – так-так. Распоясались… Он что, законов не знает?
– Он вообще еще ничего не знает. У него глаз не открылся.
– Как – не открылся? Родители куда смотрели?
– Родители, это… – Корней замялся. – Нет у него родителей. Там написано. Диссиденты Степановы его родители. Их же пять лет назад того… Помните?
– Яблоко от яблони… – Принц оттолкнулся от стола, вылез из кресла и возбужденно ходил по кабинету. – Вы хоть понимаете серьезность всего происходящего? Он же как джокер в карточной колоде, этот… орк необразованный! Он же что хочет, то и делает!
Лекция могла продолжаться долго, если бы Петя не совершил страшный грех, начав шептаться о чем-то с Серым, за что незамедлительно и получил орешком по носу: Макар Филипыч все еще не снял резинку-рогатку с указательного пальца. Корней и Матвей смотрели осуждающе, а Макар Филипыч готов был взорваться. Петя вскочил и покраснел.
– Петенька, то, что я говорю, тебе неинтересно? Поделись тогда тут с нами со всеми, о чем беседа?
Уткнув полный раскаяния взор в ковровое покрытие, Петя молчал, наивно надеясь, что гроза минует его. Принц выжидал. Молчание было невыносимым, как затишье после молнии, когда не знаешь, в какой момент грянет гром, как громко и как близко.
Серый был моложе всех, у него первого не выдержали нервы. Он не хотел стучать на товарища, и поэтому был убежден, что оказывает ему услугу.
– Петя дискутировал про серьезность происходящего. Типа, мальчик девочке улыбнулся, а мы желтую тревогу забили.
Тишина вдруг стала еще более угрожающей. Принц почти заметно позеленел. Корней обреченно закрыл глаза, и если бы умел, то, наверное, начал бы молиться. Именно поэтому он не увидел, как на испуганном лице Макара Филипыча снова пробежали мутные всполохи. Его лицо на секунду превратилось в невнятное марево, в котором стерлись его черты и начали проступать другие. Принц покачнулся и заспешил в угол кабинета, развернувшись к охране спиной. Матвей и Серый вскочили, обеспокоенные. Корней, почувствовав неладное, открыл глаза, нашел взглядом правителя, шагнул к нему. Но Принц уже пришел в себя. Медленно развернувшись к Пете, он приказал тоном, не терпящим возражений:
– Петя. Сделай «монтану».
Испытание «монтаной» пришло из джинсовых 80-х и популярного тогда анекдота про ворону, которая, расправив крылья, воображала сходство с орлом – эмблемой фирмы «Монтана». Петя послушно поднял одну ногу и распахнул руки в стороны, растопырил пальцы как перья. Макар Филипыч подошел к нему вплотную, затянул на нем галстук до упора и ласково поинтересовался:
– А теперь скажи нам: «коржики» у нас кто?
Нарицание «коржик» приклеилось к оркам полтора века тому назад за их смугловатый оттенок кожи. Еще их называли волкодавами, папуасами (традиционно среди эльфов было принято считать, что орки малообразованны и ведут дикарский и примитивный образ жизни), а также, после проката фильма «Белое солнце пустыни», – гюльчатаями, с намеком на их многочисленные косички, как у среднеазиатских женщин.
– Враг номер один.
– И давно?
– Восемьсот лет.
– С врагом дружить можно?
– Нельзя.
– А дружба начинается с чего?
– Дружба, – заученно отвечал Петя, – начинается с улыбки.
Засунув руки в карманы халата, Макар Филипыч сделал многозначительную паузу, перед тем как задать самый главный и устрашающий вопрос.
– А почему нельзя дружить с врагом?
Петя набрал воздуха в легкие и начал перечислять, что помнил:
– Потому что… реки повернут вспять… и полюса поменяются местами… и погаснет солнце… и погаснет луна… И, это… Все помрут.
Молча и несколько успокоившись, Принц проследовал обратно к креслу и уселся, давая возможность этому грозному прогнозу – заклятию, наложенному на два народа восемьсот лет назад – осесть в сознаниях присутствующих, освежиться в памяти.
– Будешь глупые вопросы задавать, – Принц подвел итог, – простоишь «монтаной» до зарплаты. Поскольку я решаю, когда тебе получать зарплату – это может быть бесконечно долго. А если что – можно и туда загреметь, – он кивнул в сторону внушительной двери из нержавейки в дальнем конце кабинета. Четыре пары глаз неохотно проследовали за кивком правителя. Кто-то поежился, кто-то сглотнул. В воцарившейся тишине был слышен утробный рокот мотора внутри промышленной холодильной камеры в два человеческих роста высотой.
– «Счастливый, мирно спи, простолюдин! – Принц покачал головой. – Не знает сна лишь государь один». С вами же нельзя иначе. Вы же иначе не понимаете, – он закинул ноги в тапочках на стол и объявил: – Резолюция. Орка держать под наблюдением. Мобилизуйте дружину из Бутово, пусть его пасут. Приоденьте их там. Пусть бутовские, но эльфы все же. А Федора Афанасьевича я сам поставлю в курс дела, чтобы приструнил своих. – Макар Филипыч запустил дротиком в портрет Оркского Принца, поставив точку. – Это – вопрос национальной безопасности.
Глава 4«Мы пойдем другим путем»
Хотя он до сих пор не мог понять, что сделал не так на этот раз, Женя был убежден, что является причиной дурного расположения Николая Петровича. Тот факт, что Николай не кричал и не кидался предметами интерьера, а только, уйдя глубоко в себя, вел тягостный внутренний монолог, тревожил Женю экстраординарно. Единственное объяснение такому поведению, приходившее на ум, заключалось в том, что Николай