– И тебе привет, – бросаю небрежно.
– Сюрприз для доктора Боголюбова, – поясняет Чернов, недоуменно смотря на мое недовольное усмехающееся лицо.
Пряный аромат ее духов и сигарет с ментолом въедается в ноздри, когда Марианна садится рядом так близко, что ее стройное бедро в облегающих черных джинсах плотно соприкасается с моим.
– Я скучала, – шепчет она томно, прижимаясь ко мне.
Сколько же мы не виделись? Три месяца, четыре? Ай, не помню! В моей жизни не было женщин, к которым хотелось вернуться. Руки длинноволосой высокой шатенки липнут к груди, впиваются словно иглами, царапая кожу сквозь одежду. Долгожданная, привычная доступность… Одинаковая для всех, фальшивая подделка…
Марианна гордо поднимает подбородок, поджимает губы, выпрямляется, заставляя меня проявить инициативу в ухаживании. Ее лживые переглядывания и заигрывания утомляют меня и даже смешат. Мы слишком много раз были близки, чтобы не знать правды: достаточно намекнуть, и она опустится передо мной на колени в вонючем сортире.
– Ты напряженный… – бормочет она. – Тяжелый день?
Я заранее знаю продолжение разговора: стоит мне произнести «да», девушка предложит расслабиться в моей машине. Однако сил придумывать изощренные ответы у меня не осталось.
– Да. Две экстренные. Зачем ты спрашиваешь, ты же работала со мной, и…
– Ключевое слово: работала, – ее обиженная реплика тонет в разноголосом гуле и джазовой мелодии.
Наши схлестнувшиеся в общем желании похоть и чернота не выдержали общественного порицания: Марианну уволили со скандалом из-за легкомысленного поведения и подозрения на воровство наркотических препаратов. Видит бог, я сделал для девушки все возможное: воспользовался связями отца и помог устроиться на новое место, в железнодорожную больницу на окраине, поклявшись себе больше не путаться с коллегами.
– Ты чем-то недовольна, детка? – Я глубоко затягиваюсь сигаретой и бесцеремонно выпускаю дым Марианне в лицо.
Звуки музыки стихают. Диджей ставит клубный трек и, устало стащив наушники, подходит к барной стойке.
– Докторишки, вы что такие кислые? – Никита отпускает осоловевшую от поцелуев девицу (кажется, ее зовут Яна) и подливает в бокалы коньяк. Алкоголь приятно обжигает горло, растворяя остатки скованности. Я откидываюсь на спинку скрипучего жесткого дивана и лениво прижимаю Марианну к себе. Айфон Ника оживает от входящего вызова супруги: он сбрасывает надоедливые ручонки Яны с плеч и нетвердой поступью устремляется к выходу.
– От тебя пахнет другой женщиной, Боголюбов, – грустно усмехается Марианна. Она беспардонно касается моей шеи губами, едва ощутимо втягивая запах.
– Когда это тебя смущало? – равнодушно хмыкаю я.
– И кто она? Такая же молоденькая невинная медсестра, какой недавно была я?
– Во-первых, Марианна, ты никогда не была наивной и простодушной. А во-вторых, нет – это не медсестра. Я удовлетворил твое любопытство?
Она молчит, с интересом вглядываясь в мое лицо. В ее карих глазах отражаются отблески ползающих по стенам разноцветных лучей. Девушка приоткрывает губы, чтобы ответить, но… Невысказанные фразы словно превращаются в тягучий вязкий сироп и застывают на языке. Марианна протяжно вздыхает и оплетает мои плечи руками. Повисает на груди осьминогом.
– Ты прав, мне все равно. Такие, как ты, не меняются.
– Что, прости?
Черт, отчего же ее слова так задевают? Злят? Меня, свободного во всех отношениях человека, равнодушного к чужому мнению? Раздражают ее цепкие руки на моей груди, неприятный запах, губы – не такие пухлые и подвижные, как у той, которая недавно пылко отдавалась мне. В затуманенный алкоголем мозг врывается воспоминание о Любе. Не к месту обжигающими, болезненными всполохами мелькают в мыслях картинки: вот, чужие руки ласкают ее обнаженную спину, перемещаются на бедра, жадно раскрывая их для себя, берут ее, снова и снова…
Я не верю, что она такая с другими: настоящая, искренняя в своих порывах, влекущая к себе, как свет маяка. Только со мной! Со мной, для меня. Я… У меня нет права ее хотеть, пачкать собой… Нет права портить ей жизнь своим мимолетным капризом. Вот она правда – смешная и горькая одновременно. Я бы мог вернуться в настоящую жизнь из своего параллельного мира, но надо ли?
– Ты не создан для отношений, Боголюбов, – выпуская облачко сизого дыма, повторяет Марианна. – Поедем к тебе.
На входе в клуб многолюдно, но взгляд девушки вычленяет из толпы Никиту. Он машет рукой, пряча айфон в карман джинсов жестом, полным раздражения: скорее всего, женушка в очередной раз вынесла ему мозг.
Никита видный мужик во всех смыслах, и в глазах Марианны тлеющим угольком вспыхивает вожделение. Бросаю на нее короткий взгляд, но его достаточно, чтобы заметить: Марианне все равно, с кем из нас двоих ехать.
«Откажись от подделки, почувствуй оригинал…»
Я и есть подделка, живущая в пластмассовом мире. И я сам выбрал в нем жить. Быть одним из одинаковых безликих манекенов.
– Извини, детка, не сегодня.
Я жму Нику руку и коротко прощаюсь с девушками, позабыв их лица уже через секунду. Протискиваюсь сквозь толпу к ожидающему такси, на ходу поддаваясь странному, сильному порыву: звоню Рябинину, своему давнему другу детства…
Воспоминания походят на жучка-короеда – ненасытные, они превращают мозг в труху. Не сразу замечаю приближающийся к машине силуэт.
– Эй! – вздрагиваю от настойчивого стука в боковое стекло.
Лицо курьера выражает крайнюю степень озабоченности и недовольства. Я опускаю стекло, чтобы услышать от него то, что и так вижу своими глазами: не приняла…
– Не взяла, – тощий парнишка неуклюже сжимает в руках букет белых роз. Падающие с неба снежинки покрывают бутоны и крупные листья тончайшим слоем. – И записку не прочитала. Сказала, цветы выбросить, – добавляет зачем-то.
Я молча сую ему в ладонь причитающееся вознаграждение, стараясь спрятать под равнодушной маской клокочущее внутри негодование.
Включаю фары, пристегиваюсь.
– Так что с цветами делать? – жалостливым тоном произносит он.
Я указываю ему направление к мусорным бакам легким кивком головы.
– Выбросить, – давлю на газ и уезжаю с парковки банка…
Глава 9
Ноябрьское тревожное небо хмурится и плюется крупными дождевыми каплями. Они с гулким стуком оседают на лобовом стекле, но их сразу же стирают юркие дворники. Дорога в Снегиреве петляет между высоких елей, деревьев и кустов можжевельника. Голые ветви, похожие на скрюченные старческие пальцы, распарывают набухшие водой свинцовые тучи: на въезде в село дождь льет стеной.
Колеса увязают в размытых ямках, присыпанных гравием, машина кренится набок, обдавая щедрой порцией грязной воды придорожные ларьки и лавочки.
Я бойко рулю по опустевшим деревенским улочкам, издали замечая приветливые огни в окнах родного дома. Меня ждут. Мамуля освободила мой бывший шкаф от Алешкиных летних вещей, папа Костя сделал перестановку и починил диван, а любимый братец оборвал дорогие моему сердцу постеры с Генри Кавиллом и Уиллом Смитом.
Паркуюсь возле железных ворот, выкрашенных зеленой краской, набрасываю на голову капюшон куртки и выбегаю под дождь, придерживая под мышкой коробки. Я потихоньку освобождаю квартиру тети Глаши от вещей, надеясь до конца месяца подыскать ответственного арендатора. Правда, хозяйка квартиры еще не знает об этом…
Одноэтажный кирпичный дом с зеленой крышей из металлочерепицы высится в глубине участка. Перед домом стройными рядами теснятся плодовые деревья. Сбоку от газона папа построил широкую дорожку из неровного серого песчаника. Шмыгаю по скользким камням под навес и, облегченно вздохнув, стучу в дверь.
– Люба приехала, – констатирует мама, коротко приобняв меня. От нее пахнет борщом. – Пойдем ужинать, дочка.
Я перед поездкой в Снегирево ляпнула в телефонном разговоре с Алисой про «проделки Боголюбова» (как иначе это можно назвать?), и Лисенок сгорает от нетерпения узнать подробности. Она упорствовала в желании разговорить меня, я стояла на своем, убеждая девчонку, что говорить не о чем, но все равно сдаюсь теперь во власть своих чувств. Мне действительно хочется перемыть «супердоктору» косточки! Пускай помучается икотой.
– Мамуль, я пошла к Алисе. Ужинайте без меня! – кричу из коридора и, набросив папин тулупчик, выхожу под серебристо-черное небо, поливающее щедро дождем..
– Добрый вечер всем, – здороваюсь с Богданом, Никитой Сергеевичем и тетей Глашей.
Муж Алисы, высокий русоволосый мужчина, кивает и улыбается в ответ, держа под мышкой прямоугольную деревянную коробку с шахматами.
– Начальница наша приехала, бизнес-леди. Ну, здравствуй! – дед Никита отирает пальцами лысину и подает мне крупную жилистую ладонь для приветствия. Его интонация означает все что угодно, кроме издевки. Я знаю, что старик гордится мной.
Для изнемогающего от любопытства Лисенка короткая минута, отведенная мной на приветствие с ее близкими, кажется бесконечной. Она ерзает на месте, пока я обмениваюсь любезностями с тетей Глашей, пытаясь при этом сохранить непринужденный вид. Черт, как же ей сказать-то…
Алиса хватает меня за руку и ведет в спальню. На ковре возле кровати громоздятся многочисленные томики любимых авторов Алисы и Богдана.
– Садись, Любань. Поможешь мне с уборкой, – Лисенок всучает мне стопку книг. – Ну вы даете, Перепелкина, – хмыкает она. – Так и вижу новый блокбастер и вас с Боголюбовым в главных ролях! «Как отшить парня за десять дней»… Или нет – «Чудесное превращение говнюка в человека», – Алиса декламирует, взмахивая тряпкой как дирижерской палочкой.
– Нет, лучше «Убить Боголюбова». Такой фильм соберет миллионы. Или лучше…
– Любань, расскажи еще, – сладеньким голосом просит Лисенок. – Я тебя диетической запеканкой угощу.
Из гостиной слышатся мужские голоса и громкое потрескивание дров в камине: Богдан играет в шахматы с дедом Никитой. Тетя Глаша хлопочет на кухне, а мы с Алисой наводим порядок в спальне. Ну как наводим: болтаем, а гора книг и вещей из шкафа лежит на ковре.