Неясным оставалось, можно ли было доверять Лондону и Парижу, которые за несколько месяцев до этого предали Чехословакию. Нельзя было не учитывать, что в это же время союзная им Варшава отказывалась от сотрудничества с Москвой, а на Дальнем Востоке начался очередной конфликт с Японией, вдобавок ничего не гарантировало, что он будет успешным, а в случае успеха – что он ограничится районом реки Халхин-Гол. Особую сложность задаче придал «дальневосточный Мюнхен», а именно соглашение между Великобританией и Японией в июле 1939, на пике советско-японского противостояния на границе Монголии и Маньчжоу-го. Лондон признал тогда японские завоевания в Китае, и этот шаг британской дипломатии не мог быть не учтен в Москве, где и так уже имели все основания для недоверия западным партнерам: уклонявшимся от ответственности англичанам, не желавшим идти без их санкции на сотрудничество французам и не скрывавшим своей враждебности полякам. В результате советское руководство во главе с И.В. Сталиным пришло к единственно верному решению принять предложение немцев заключить договор о ненападении. Угроза войны на два фронта была снята, и огонь войны был направлен в сторону ее разжигателей. Это дало СССР два года для подготовки к неизбежному столкновению с Третьим рейхом. Таким был идеологический и стратегический контекст решений советской внешней политики в межвоенный период.
С конца 1980-х в СССР, а затем и в государствах, образовавшихся на его развалинах, с подачи тех, кого в кругу политиков новой волны принято называть «нашими партнерами», была развернута колоссальная программа пропаганды по очернению советской внешней политики, а СССР был изображен одним из виновников Второй Мировой войны. В конце 1980-х и начале 1990-х годов был заложен фундамент историографии, основанной на презумпции вины Советского Союза, в которой большие работы советского периода оцениваются с лихостью традиций института красной профессуры. В сборнике документов «Фашистский меч ковался в СССР» практически все выстроено по принципу осуждения не требующего доказательств. СССР обвиняется в невыполнении условий Версальского договора, который, кстати, он никогда не признавал. Советские дипломаты даже не подписывали этот договор, но авторам идеологической поделки это было безразлично. Они выходили из подобных логических тупиков, козыряя способностью соответствовать потребностям современной им политики. Например, «История Великой Отечественной войны Советского Союза» названа «идеологической миной под процесс обновления нашего общества»[26].
На мой взгляд, эти обороты – явное свидетельство того, что цитируемый шедевр начал готовиться по заказу еще во время перестройки. При этом авторы явно сознательно допускают смешение понятий «нацистский» и «немецкий», ведя речь о догитлеровском периоде сотрудничества СССР и Веймарской Германии. Идеологическая зашоренность сквозит в оценках, которыми пестрит авторский текст сборника. Часто они не отягощены доказательствами, как, например, в случае с утверждением о том, что в Генуе у советской дипломатии была возможность заключения договора «с Западом», но она коварно выбрала соглашение с Германией[27]. Недопустимость подобного рода приемов в серьезном исследовании, претендующем на объективный анализ прошлого, авторов скандального сборника не останавливает. Представляется, что ветеран советской дипломатии академик И.М. Майский был более прав, говоря о том, что случилось в Генуе в отношениях с тем самым «Западом»: «Разумеется, соглашения не произошло, да и не могло произойти…»[28]
Традицию разоблачений продолжили работы петербургского историка О.Н. Кена. Так, например, в своем исследовании о советско-польском договоре о ненападении, написанном при поддержке (или по заказу) генконсульства Польши, нежелание Варшавы отказываться от участия во враждебных группировках в случае войны одного из участников соглашения он объяснил… членством Польши в Лиге Наций[29]. Следуя этой логике, можно предположить, что Литва, Германия, Финляндия, Франция и т. д., заключавшие соглашения с СССР с включением этого положения, в Лиге Наций не состояли. Иногда демагогическое прочтение истории доходит почти до паранойи. Разумеется, пальму первенства прочно держат западные исследователи. Возможно, такой вид этой болезни естественен для некоторых работ, явно написанных под определенный заказ. В конечном итоге, нет ничего более политически мотивированного, чем версия истории внешней политики потенциального противника. И уж безусловно по заказу идет отбор исследований для перевода на русский язык.
В случае с фондами Ельцина, «Мемориалом» и т. п. это просто очевидно. В качестве примера можно привести работу французской исследовательницы Сабин Дюллен, которая, в частности, называет политику развития нашей страны «сталинскими “идеями фикс”» и, разумеется, объясняет ими и противостояние с Западом, и жизненно важную необходимость догнать его в промышленном развитии, и опасение быть смятым нашествием из Европы[30]. Американский историк Деннис Данн на страницах своей работы пытается убедить читателей, что задача американского посольства в СССР в 1930-е годы сводилась к борьбе за демократию[31]. 17 мая 1939 года, выступая в парламенте с критикой правительства Чемберлена в отношении СССР, Дэвид Ллойд Джордж заявил: «Вы не доверяете им. Нет ли у них оснований не доверять нам?»[32] На такого рода вопрос современные западные авторы без колебаний дают отрицательный ответ. Как и Чемберлен и его окружение в 1939 г. Впрочем, я категорический противник одноцветных размашистых оценок. В США и Европе есть глубокие серьезные авторы, с работами которых по истории русско-американских и советско-американских отношений можно и должно ознакомиться[33]. Из недавних работ наиболее обширный обзор западной научной историографии начала Второй Мировой войны представлен в работе московского исследователя Р.А. Сетова[34], знакомство с его книгой будет весьма полезно для понимая процессов, приведших к 1939 году.
Исторический факт должен анализироваться в его контексте. Внешняя политика государства должна анализироваться с учетом его интересов. Я придерживаюсь той точки зрения, что эти подходы вполне применимы и к прошлому Советского Союза. Исходя из этого, я и работал над этой книгой. Во время работы мне пришлось столкнуться с проблемой источников и литературы. Не все они были доступны в Москве, а с некоторыми было проще поработать дома[35]. Благодарю за оказанную помощь моих дорогих коллег – Альберта Адылова (Калининград), Григория Асланова (Лондон), Олега Аурова (Москва), Андрея Ганина (Москва), Далибора Денда (Белград), Василия Каширина (Москва), Брюса Меннинга (Канзас-сити), Чиро Паолетти (Рим), Валерия Степанова (Москва), Пола Чейсти (Оксфорд), Давида Схиммелпенника ван дер Ойе (Сент-Катарина), Мустафу Танрыверди (Стамбул), Кирилла Шевченко (Минск), Максима Шевченко (Москва). Особенно благодарю моего литературного редактора Филиппа Колерова (Москва). Моя сердечная благодарность городу Светлогорску Калининградской области. Это прекрасное место для того, чтобы задумать, начать или закончить книгу.
Глава 1Советско-польская война и завершение Гражданской войны в Европейской России. Завязка новых конфликтов
Одним из самых враждебных соседей советских республик, а затем и СССР была Польша. Окончание Первой Мировой войны дало ей шанс на возрождение. Уже 10 ноября 1918 года под влиянием вестей из Берлина, где шла революция, в Варшаве начали разоружать германский гарнизон. Очаги сопротивления не могли что-либо изменить. Образовались солдатские Советы, армия хотела вернуться домой. 11 ноября в занятом немцами бывшем Царстве Польском, а также в австрийских губернаторствах Западная и Восточная Галиция власть перешла к полякам. Впрочем, в Восточной Галиции с центром в Лемберге (совр. Львов) все было не так просто – на контроль над городом и провинцией претендовала и Западно-Украинская Народная республика. В январе-феврале 1919 года новое правительство Польши во главе с Юзефом Пилсудским было признано странами Антанты. Польское государство восстановилось. Его «начальник» с первых же дней прихода к власти был уверен в неизбежности войны с Россией[36].
Кроме Галиции для возрожденной Польши сразу же стал проблемным Виленский край. На Вильно претендовала и Литва, желавшая сделать его своей столицей. Литовские процессы походили на польские. Преимущественно литовской по данным переписи 1897 г. была всего лишь одна губерния – Ковенская. Из 1,544 млн её населения абсолютное большинство составляли католики – 76,2 % (православных 3,01 % и старообрядцев 2,13 %, иудеев 13,78 %). По национальному составу: литовцы – 66,02 %, в то время как русские, белорусы и малоросы – 7,28 %, поляки – 9,04 %[37]. Поначалу местные националисты взяли курс на Германию. В сентябре 1917 года литовский Совет – Тариба – провозгласил в Вильно необходимость воссоздания литовского государства. Тарибу возглавлял Атанас Сметона. Он был готов пригласить на престол возрожденного государства немецкого принца под именем Миндовга II[38]. 11 декабря Тариба провозгласила возрождение Литвы с центром в Вильно[39]. По данным переписи 1897 года наиболее многочисленной частью населения Виленской губернии – свыше 1,5 млн чел. – были католики (935 847 чел.), за которыми шли православные (415 296 чел.) и иудеи (204 686 чел.)