Безлюдно.
А жаль, Еська так матерился – соловьи заслушались бы. А мне совестно сделалось… но я ж не просила его за огневика рукою хвататься! И вовсе… сам виноватый!
Но все одно совестно.
– Больно?
Еська глянул исподлобья и ничего не ответил. Руку рукою обнял, баюкает. А мне… что мне сказать-то?
– Вышло, да?
Он тяжко вздохнул.
– Вот за что мне этакое мучение, Зослава, а? Чем я Божиню провинил…
– Сам полез.
– Я ж расшевелить тебя хотел… а еще, чтобы ты голову наконец включила. И думать начала.
– Про экзаменации?
– И про них тоже. – Еська руку протянул. – На вот, лечи теперь… но экзаменации, чую, проблема третья. Пока в твоей голове сердечные разлады, наукам там места не хватит. Поэтому начнем…
Кожа на руке покраснела, пошла мелкими волдырями.
– Ты сама его выбрала, так?
Это он про Арея? От же ж… и тепериче не отцепится, а я и сказать ничего не скажу, потому как совесть мучит зело. Ожоги, они страсть до чего болючие. И лечить-то я умею, да больше мазями, нежели магией. И значится, ходить Еське с калечною рукою деньков пять.
– И значит, увидела в нем чего-то этакого… помимо смазливой рожи.
– Еська!
– Увидела, стало быть. Другая, которая поразумней, небось, старшего взял б. А что, он хоть и рогастенький, зато царевич. И при деньгах. На золоте бы ела…
– …на серебре бы спала.
– Вот-вот. А ты от Кирейки нашего нос воротишь. Нехорош, стало быть, наследничек земель азарских…
Вот как у него выходит, что навроде и со смехом говорит, с издевочкою, а все одно всерьез.
– Хорош.
– Но не лучше Арейки?
Я вздохнула. Вот как ему объяснить? Не лучше. Не хуже. Иной он просто. Не по моей мерке скроенный. Выйди за такого и… да, жила б богато, боярынею, об чем мне бабка в кажном письмеце зудит, что комариха престарелая. Мол, где это видано, чтоб разумный человек золотой на медяшку сменял да еще и радовался… мол, Арей-то славный парень, и бабке он по сердцу, и верит она, что любит, да только одною любовею сытый не будешь.
Жить нам надобно.
И хорошо б своим подворьем…
…а хоть бы и тем, что царицею дарено. Но и его держать – денег уходит. Бабка-то о тратах писывала подробне, по чем в столицах куры битые иль живые, зерно да мука, шерсть, пряжа. И все причитала, что с этакими ценами невместными того и гляди по миру пойдем.
…хуже стало, когда с рынку ей помимо купленного сплетни носить стали. Она-то и не верит навроде, а… знаю такое, десятеро скажут, одиннадцатый и призадумается.
Она и призадумалась.
…как жить, когда в столицах житья не дадут? Ехать? А куда? К степям азарским? К морю? К горам? Куда ни поеду, а все далече… и бабке за мною будет ли дорога? Годы не те, и Станьку как бросить?
Хозяйствие, к которому только-только привыкла?
Кирей-то, поди, никуда не денется, иль в одной столице осядет, иль в другую нас заберет вместе с домом, подворьем и всеми курами, купленными на той седмице…
Понимала я бабкины страхи.
И совестно делалося, что не могу сделать так, чтоб ей хорошо было. Кирей… не было у меня братьев, а вот же ж появился, пусть и нелюдской крови, пусть и злость на него порой такая берет, что самолично прибила б, да только… свой он.
Близкий.
И не могу забыть того, что на острове видела.
Велимиры.
И его, огнем погребальным ставшего. И знаю, что тайна сие, которую Кирей никому, небось и матушке своей разлюбимой, не доверит, и молчу… и терплю…
…и Еське лишь вздыхаю.
– Значит, выбрать ты выбрала. Так?
Я кивнула.
Просто у него выходит… выбрала. А ведь и вправду выбрала. И скажи теперь Арей, что знать меня не желает…
…не скажет.
Откудова мне это ведомо? Сама не знаю. Просто чую, что не скажет.
– А если так, то примем, как говорит Люциана Береславовна, за аксиому, что сволочью конченной он быть не может. – Еська руку сунул. – Лечи давай, дева-воительница…
– Лечу, – буркнула я.
Признаться, лекарские чары мне давались проще огненных, то ли оттого, что объясняла Марьяна Ивановна подробно да толково, то ли оттого, что целительство бабьей натуре ближе.
Но с ожогами все одно сладить не пробовала.
– А если так, то переменился Арей не к тебе… скажем так, не к тебе одной… вообще странным стал, признаю. – Здоровою рукой Еська поскреб переносицу. – Но причина тому – не ты. Думаю, дело в том обряде, который ему силу вернул.
– С чего…
– Думай, Зося! Без силы он одним человеком был. С силой – другим стал… и иных событий, которые могли бы перемены повлечь, я, уж извини, не наблюдаю.
– Кирей…
– Правды тебе не скажет. Погоди! – Еська ухватил меня за руку. – Не лезь. Если молчат, то на то своя причина имеется. И что ни ты, ни я ее не знаем, так, может, им с того и легче…
А мне?
Кирей… каждый день заглядывает… женишок, чтоб его… любезный… орешки медовые, пряники сахарные, печатные… словеса разлюбезные… а про важное…
– Злишься – это хорошо… злая баба лучше страдающей.
Я ничегошеньки не сказала.
– Зослава. – Еська вновь сделался серьезным настолько, насколько сие ему было свойственно. – Ты ударилась в страдания и позволила убедить себя, что ни на что не способна. А им только того и надобно. Матушке ты симпатична, не скрою. Но вмешиваться она не станет. У нее и без того проблем хватает… царь…
…а ведь царя батюшкой он не именует. А царицу вот… и искренне, это я чую. Выходит, она для них и вправду матерью стала… только мне-то с того что?
Ничего.
Не надобно еще и туда носу совать, ибо безносой девке замуж выйти ох как тяжко.
– …ему уже недолго осталось. Он на одном упрямстве держится. А насколько еще его хватит… даст Божиня, до осени сумеет. А нет… летом все решится, Зослава.
Сказал и на ладонь свою дунул.
– Вот, и все у тебя выходит, когда делаешь, а не думаешь, как бы половчей сделать…
Я и сама подивилась.
И вправду ладонь чистая, розовая, ни следочка на ней не осталося, кожа будто бы белей прежнего стала. Неужто и вправду я?
– Пойми, им нужно кого-то выбить…
– Меня?
– А хоть бы и тебя. Тебя ведь Михаил Егорович посватал. А не справишься, значит, ошибся он. Если раз ошибся, то и другой. Матушка к тебе благоволит? Тоже ошибалась… а царицам ошибки не прощают…
Я скрутила пальцы, как оно нам Люциана Береславовна показывала. И негнуткие, нехорошие, с трудом они в правильную фигуру связалися.
Тепериче надо было силою наполнить.
И отпустить.
– …хуже другое. Если тебя отчислят из студиозусов, то и защиты ты лишишься.
Сила текла тяжко, не ручейком, как должно, скорей уж киселем переваренным, с комками. И комки оные застревали, мешались.
Нет, не так.
– …многие рады будут.
И мыслится, среди особливо радых станет батюшка Горданы, а с ним и боярыня Ксения Микитична…
– Судить тебя не за что. Пока не за что, но дай срок и… – Еська хлопнул по ладони. – Сосредоточься. Ты обязана сдать практику. И ты сдашь ее! Даже если для этого нам полигон обжить придется…
…нет уж.
Не хочу полигону обживать.
Неуютно тутоки. И снежит… вот же месяц-слезогон! Удружил.
– Но лучше уж ты постарайся, – добавил Еська, шморгнувши носом. – Выкинь из головы дурное и тужься, Зося… тужься…
Глава 4. О царевиче Евстигнее
Ножи входили в деревянный щит.
Мягко.
Что в масло.
Только масло щепой не брызжет, да и щит… держится, холера, но Евстя чуял – еще немного, и упадет, а то и вовсе рассыплется.
– Долго будешь маяться? – поинтересовался Лис, которому глядеть на сие было муторно. Он ходил кругами, не способный остановиться.
Сгорбился.
Голову в плечи втянул. Поводит, ловит запахи. Что чует? Что бы ни чуял, Евсте этого не понять, а потому Лис и рассказывать не станет. Если кому и обмолвится, то братцу своему.
Сколько лет, а эти двое наособицу. И не сказать, чтобы вовсе чужие – нельзя остаться чужим, когда живешь с человеком бок о бок, день за днем, когда видишь, как он ест, как он спит…
– Если скучно, иди себе, – сказал Евстя, отправляя последний из десятки.
Это прочим казалось, что ножи у него одинаковые.
Разные.
Как люди.
Первый номер тяжеловат. И рукоять его поистерлась, но в руку ложится, во всяком случае Евстину. Второй вот при броске вправо норовит уйти, на волос всего, однако, не зная этой его особенности, в цель не попадешь.
Третий…
– Нельзя. – Елисей упрямо мотнул головой и присел на корточки.
Уперся растопыренными пальцами в землю да так и застыл. Ни живой, ни мертвый. Глаза полуприкрыты. Голова опущена. Под тонкою рубахой обрисовывается горбатая спина. Этак и вправду перекинется.
…а четвертый, будто противореча братцу, влево уходит. У пятого на лезвии три зазубрины, и пусть Евстя пытался от них избавиться, выглаживал сталь точильным камнем, но зазубрины, что шрамы старые, вновь и вновь появлялись.
Может, и есть шрамы.
– Иди. Что тут со мной станется?
Евстя подошел к щиту.
И замер.
Чужой человек разглядывал его ножи. Пристально так разглядывал. С интересом. Этак люди на медведей глядели. И на самого Евстю раньше, до того, как имя ему подарили и другую жизнь… смотрели и прикидывали, сумеет ли тощий паренек побороть хозяина леса?
А если не сумеет, то сколько продержится?
Один звон?
Два?
И вовсе стоит ли золотишком рисковать в этакой предивной забаве?
– Не волнуйся, он нас не увидит. – Человек поднял руку и за спиною Евстигнеевой поднялся щит. – И внимания не обратит, что ты ненадолго исчезнешь.
– Ножи не трогай. – Евстигней терпеть не мог, когда кто-то руку к его клинкам тянул.
И человек предупреждению внял.
Убрал.
Еще бы и сам убрался. Но он стоял за исщербленною стеною щита – точно развалится, если не с первого, то с шестого удара точно… шестой номер срывается с пальцев чуть раньше прочих, он всегда будто бы спешит. И воздух сечет с тонким гудением.