За спиной остался Балыкчи — бывшее Рыбачье. А заозерный Пржевальск теперь называется Каракол. История слизнула русские названия — к чему они нерусскому ландшафту? Огибаем Иссык-Куль с юга. Грубые, пестрые, диковатые краски. Прибрежная равнина покрыта глинами — зелеными, малиновыми, серыми, изгрызена следами водных потоков, проточивших в рыхлом делювии крутые каньоны.
Автобус вползает на перевал, вокруг мрачно и каменисто — щебенка, валуны, на них пустынный загар, черный с металлическим блеском. Нас выпускают полюбопытствовать — можно рассмотреть мелкую цепкую флору, а можно влезть на холм и сфотографироваться на фоне гипсового снежного барса с отбитым носом.
У озера ярче, пестрее — на песке кисти лиловых цветов, оранжевые ягоды эфедры, за ними нереально синеет вода. С юга цепи гор — нижняя бурая, над ней сине-зеленая, выше всех фиолетовая с вечными снегами.
Местечко называется Каджи-Сай.
Пустая гостиница задумана как курорт — с гор течет целебная вода, и на первом этаже можно принять радоновую ванну за смешную цену. Впрочем, та же вода и в номере — пахнет, как нарзан, а раковина и душ основательно покрыты густой ржавчиной. Поболтав с девушками на ресепшене, узнаю, что жизнь грустная, работы нет, им чудом удалось пристроиться в гостиницу, но постояльцев тоже нет — дорого, поэтому все боятся увольнения. Раньше в нескольких километрах, у подножия хребта, действовал урановый рудник, но теперь рудничный поселок покинут — пустые пятиэтажки с выбитыми стеклами. Были попытки занять население какой-то ерундой вроде производства шариковых ручек, но не сложилось, теперь все разъехались — кто в Москву, кто в Новосибирск. В основном — дворниками. На бывшем руднике хранятся радиоактивные отходы, поэтому местность сильно «фонит», и гулять в ту сторону не советуют, хотя ущелье очень живописное.
Петька некстати порвал штаны, битый час ищем, где купить в поселке нитку с иголкой. Ужасы современной торговли — «пепси» и чипсы на каждом шагу, а нитки — проблема. Наконец нашли, но только белые, а штаны хаки. Ну ладно, хоть так.
Прогулка по окрестностям заставляет вспомнить любимое кино — «Кин-дза-дза». Визуальный ряд в этом смысле сильнее сюжета. Заметенное песками колесо обозрения убеждает в тщетности цивилизации — на подсознательном уровне. Свидетельство реальной экологической аральской катастрофы. На Иссык-Куле вроде бы не было катастрофы, но о ее ползучей агрессии напоминают груды металлолома на пляже и брошенные в песках ванны. И почему проявления энтропии, связанные с антропогенными объектами, в большинстве своем так абсурдны и тоскливы? Видимо, не доведенный до конца или ввергнутый в обратную перспективу акт Созидания содержит в себе некую отраву, над которой можно только иронизировать — чтобы не признаться в истинном положении вещей.
Еще интересней, почему формы ландшафта (а ведь вся геоморфология — это тоже энтропийные отпечатки, следы процессов разрушения) никогда не оставляют депрессивного впечатления, а напротив, прекрасны и гармоничны для человеческого глаза?
Марсианские пески
Взять хоть песок — тоже продукт энтропии.
Следующая экскурсия — на оранжевые отложения киргизской свиты. Рыхлые, причудливо выветренные красноватые толщи, откосы, башни, склоны. Заберешься повыше, смотришь вниз — вплотную стоят остроконечные возвышенности, похожие на шлемы. Войско засыпано, а шлемы торчат. Верхушки совершенно голые, а между ними, на красных песках — странная пустынная флора. Совершенная Неземля, чуждая красота.
И никаких человеческих следов.
Вдали, где рыжая тектоническая складка расходится веером, зеленеет что-то вроде рощицы. Местный геолог говорит, там бьет родник, и обитает отшельник, но туда не стоит ходить, чтобы мудреца не тревожить — не любит. Вообще-то Каджи-сай — это «ущелье ходжи». Говорят, здесь проповедовал в XVII веке знаменитый чудотворец — наставник суфизма. Может, и этот, нынешний — тоже какой-нибудь суфийский дервиш.
Маячит бетонный макет крепости с квадратными зубцами — здесь снимали фильм про Чингисхана. Непонятно, какую архитектуру киношники взяли за образец. Мы мало знаем о здешней сложной и многослойной истории — кочевые народы прокатывались волнами, не оставляя материальных следов. Первобытные охотники, скифы, тюрки, монголы и множество других племен, названия которых не сохранились. Говорят, на дне озера есть средневековые города — почему бы и нет?
Сидя на красном холме, вижу, как по вьющейся внизу дороге, прихрамывая, пылит фигурка в розовом — одна из наших девушек. Я приметила ее еще в автобусе, у нее явные признаки ДЦП — но она исследует местность не менее увлеченно, чем другие. Геологические девушки вообще особое племя. У моего бывшего завлаба на кафедре геохимии была коронная фраза: «У нас женщин нет, а есть только сотрудники!» Я раньше злилась, а сейчас оценила. Это же субкультура с приставкой гео-… Негородские горожанки, одним словом. Женщины в ландшафте. Энергичные, умные, позитивные.
Жизнерадостной особе в маечке и шортах, ковыряющей что-то геологическим молотком, не меньше семидесяти. А другая прекрасная доктор наук скачет по марсианским холмам в свеженаложенном гипсе, радуясь, что вчера ее настиг перелом руки, а не ноги. И уверяет меня, что ландшафт — точь-в-точь пустыня Гоби!
Они гармоничны, веселы и полны творческих планов. У них нет неврозов и постпенсионных депрессий. Женщины без возраста. Никаких сугубо дамских разговоров — пять минут о детях-внуках, а потом все быстренько сворачивают на оценки полей естественных напряжений литосферы или мониторинг геоэлектрической неоднородности. Счастливые фанатки!
Ну, идеализирую, конечно, но не сильно…
Усматриваю прозрачное сходство с женским архетипом кочевницы. Мобильность внутри ландшафта, полная в него включенность, погруженность во все эти стихии камня-земли-воды, не умозрительно, а визуально и тактильно. Умение ловить подземные энергии — те ловят «животом», а эти геофизическими приборами. А палатка — не сестра ли юрты? Перетаскивая жилище с места на место, привыкаешь всякий раз видеть мир в другом ракурсе.
Мусульманство здесь самым причудливым образом переплетается с более ранними культами, почитавшими животворящую силу природы и мифологических прародителей. Вот во что интересно вникнуть! Но религиозная жизнь нынешней Киргизии осталась для меня неведомой. Видны были из автобуса редкие мечети, но выглядели они стандартным новоделом с оцинкованными куполами. Скоплений народу около них не наблюдалось. Честно говоря, киргизский ислам показался весьма неубедительным — во всяком случае, по части внешнего вида. За все время попались только две девушки в мусульманских нарядах и хиджабах — одна в черно-белых шелках, вторая в неистово-розовых, обе смотрелись декоративно, как на карнавале. Преобладает интернациональная голопузая джинса. Тот же местный геолог уверяет, что из всех азиатов киргизы — самая безрелигиозная нация. Хотя, на мой взгляд, буддизм был бы суровым горцам к лицу. Совершенно не удивилась, узнав, что в ущельях на южном берегу Иссык-Куля встречаются древние камни с буддийскими символами и древнетибетскими надписями.
В общем, за такой срок нельзя многого понять, но можно кое-что почувствовать.
Прощальный вечер на берегу. Диковато-мрачный закат ляпает пурпурные полосы на гладь воды и подсвечивает далекие снежные цепи. Они остаются последним ясным пятном, все прочее исчезает в фиолетовом сумраке.
В аэропорту, просвечивая чемодан, озадачились. Это что? Камни… Полчемодана? Зачем везешь? Не зачем, нравится… Может, образцы ценных руд? Может, их нельзя вывозить? Да нет, обыкновенная зеленая галька с Аламедина… Что с ней делать будешь? Ничего, художественную инсталляцию… Ааа, тогда иди…
На обратном пути поняла, что мне больше всего понравилось в Киргизии кроме пейзажей — киргизы. Суровые дети гор не назойливы и деликатны. Почти не затронутый цивилизацией менталитет.
Затмение
Экзотика кончилась, началась Москва.
Сегодня обещали солнечное затмение, но я не видела, сидела в больнице. Отделение для стариков — гибрид ада с сумасшедшим домом. Даже при самом замечательном уходе. Медперсонал — ангелы. Агукают, как с младенцами. Правда, сегодня одна медсестрица истерически вопила — но только потому, что пассионарная бабушка все время вырывала у себя из вены капельницу. А в остальном все очень гуманно.
У больных тоже у всех затмения, у каждого свое. К примеру, санитарки конфисковали любимый ножик, которым я папе яблоки режу — из-за того, что полоумная старушка Марта его похитила и носилась с оружием по коридору. Сосед по палате может только мычать и слегка двигаться, но движется исключительно к нашей тумбочке, моментально сжирая бананы и пряники, приносимые папе. На здоровье, конечно, папа обижается — воспрепятствовать грабежу не может в силу лежачести. Наевшийся Дмитрий Палыч тем временем так взбадривается, что даже пытается шлепнуть санитарку по заднице. Он лысый, и у него острые мохнатые уши.
Другой сосед, овощеобразный Витя, допившийся до инсульта, способен только маниакально дергать штору так, что карниз уже перекосился, и страшно, не даст ли он в итоге Вите по башке.
Врачи говорят, что папа у меня золотой, капельницы, таблетки, уколы — все выносит смиренно. Прозвали «интеллигентом» — потому что все время просит кофе. После акатинол-мемантина в его голове несколько прояснилось — но стало ли от этого лучше? Если в невменяемом состоянии он озабочен исключительно ловлей мафии, главным мафиозо считая председателя садового товарищества, то в моменты просветления переживает из-за своего жалкого состояния и из-за того, что создает мне проблемы. А у меня в голове свое затмение — то ли я делаю? Вроде бы человека лечить надо, не вопрос — но для чего, если он так страдает? Может, пусть уж лучше ничего не понимает? Может, я не права с этим лечением?
— Я вашему батюшке сегодня трижды пеленочку меняла! — санитарка Марь Иванна, субтильная старушка за семьдесят, с личиком, как печеное яблочко, суетится и оттягивает кармашек халата. Опускаю деньги в кармашек. Тут звонит мобильник — другу-поэту не терпится прочесть