Двора-Лея даже не проснулась, только чуть всхрапнула широко открытым ртом.
– Спи, моя ласточка, – прошептала Рохеле, – цадик послал тебе яблочко, скоро все наладится.
День выдался совершенно сумасшедшим. Впервые за долгое время у Рохеле появились деньги для хорошего субботнего обеда. Настоящего, без фармазонства!
– Сегодня мясо будет не из картошки, а рыба не из репы! – повторяла она, вихрем проносясь по лавкам и собирая нужные для готовки продукты.
Рохеле соскучилась по доброй стряпне, когда на раскаленной плите шкворчат две сковородки, отдуваясь, выпускает ароматный пар кастрюля, булькает казанок, а в печке подходят халы и пироги. Уже много лет Всевышний не давал ей счастья насладиться такими приготовлениями к царице-субботе, и вот, наконец, цадик разверз твердь Небесную и вывалил на застоявшуюся хозяйку благо славной готовки.
Еле-еле завершив последнее блюдо до начала субботы, Рохеле зажгла свечи и утомленно опустилась на лавку. В голове сама собой завертелась услышанная от кого-то фраза: счастье – это покой.
– Нет, – прошептала Рохеле, – счастье – это возможность радовать близких, помогать детям, своим и чужим, кормить голодных, одевать нищих. Счастье – это большая работа и большая усталость. И вот такие редкие минуты передышки.
Она окинула хозяйским взглядом комнату. До возвращения из синагоги мужа с мальчиками оставалось еще немало хлопот, в основном по уборке. Семья должны была застать не покосившуюся избенку на окраине Чернобыля, а храм, наполненный сиянием субботних свечей и ароматами праздничной трапезы.
Подойдя к кроватке Дворы-Леи, Рохеле поглядела на девочку. Та все еще спала, но сон ее был спокойным, дыхание ровным, а на щеках играл давно не появлявшийся румянец.
– Спасибо, ребе! – прошептала Рохеле и принялась накрывать на стол.
Серебряный месяц плыл над Чернобылем. Ласково мигали хрустальные звезды, из рощи за околицей доносилась сухая, дрожащая трель козодоя. Степенно, словно вельможи царского двора, расходились по домам евреи, стараясь не подавать виду, как ждут они субботнего ужина, главной и лучшей трапезы всей недели.
Переступив порог своего дома, Михл на несколько секунд зажмурился. После темноты улицы свет нескольких свечей показался ему ослепительным. А от изумительных ароматов, наполнявших домик до самого потолка, как вода наполняет стакан, сразу защекотало под ложечкой.
Честно говоря, Михл приготовился к еще одной полуголодной субботе. Он ушел из дому еще до полудня, чтобы не мешать жене скрести по сусекам. Ведь она, подобно Всевышнему в первый день творения, совершала из ничего чудо готовки трех субботних трапез на всю семью. Распродажа яблок ребе Аароном прошла мимо внимания Михла, поэтому он настойчиво размышлял о духовных аспектах воздержания, а также о его несомненной пользе для бренного тела.
– Париться в бане куда полезнее на пустой желудок, – повторял Михл, забираясь на верхнюю полку.
«Полное брюхо мешает сосредоточенной молитве», – думал он, раскачиваясь в синагоге.
– Нет ничего полезнее холодной колодезной воды, – наставительно говорил он мальчикам по пути домой.
Положа руку на сердце, Михл давно был готов отложить в сторону глубокое изучение таинств Учения и заняться тривиальной добычей хлеба насущного. Голодные глаза детей пронзали его сердце не хуже самого острого ножа. Кто же мешал ему это сделать, кто заставлял корпеть над открытой и закрытой частями Учения? Не кто иной, как его любимая супруга.
– Я выходила замуж за мудреца и намерена оставаться женой мудреца до последнего дня, – решительно отвечала Рохеле на очередное предложение мужа стать сапожником или хотя бы водовозом. – Если я мало зарабатываю, это значит, что ты плохо учишься. Приналяг на учебу, тогда и деньги в доме заведутся.
– Такая праведница, как ты, должна сносить лишения с радостью, а не бегать за утешением к ребе Аарону, – возражал Михл.
– А кому мне еще плакаться? Околоточному?!
Повороты мысли Рохеле каждый раз ставили Михла в тупик. Стоит ли говорить, что год шел за годом, а в укладе их семьи все оставалось по-прежнему. Вернее, по тому, как это видела и представляла любимая супруга мудреца.
– Рохеле, что случилось? – спросил Михл, когда его глаза привыкли к свету множества свечей. – Мы разбогатели, Рохеле?
Супруга мудреца раскрыла рот, дабы ответить подобающим ее статусу образом, как вдруг тишину нарушил тонкий голосок Дворы-Леи:
– Мама, а чем это так вкусно пахнет?
Она выбралась из постели и с восхищением разглядывала яства, украшающие стол.
– У тебя прошел насморк, доченька? – дрожащим голосом спросила Рохеле.
– Прошел, прошел, – Двора-Лея в доказательство раздула ноздри и глубоко вдохнула носиком. – А можно медового пряника?
– Можно, – отирая набежавшие слезы, ответила Рохеле. – Сейчас папа благословит вино, потом поешь бульон с галушками, а после пряник.
– Не-е-т, – захныкала Двора-Лея, – я хочу сначала пряник.
Яблоко праведника так и осталось в мешочке из плотной ткани, тщательно обернутое в вощеную бумагу. Его использовали как панацею от любой хвори, при первых же признаках недомогания укладывая под подушку заболевшего ребенка.
Два-три раза в год Рохеле осторожно разворачивала бумагу и рассматривала яблоко. Оно чудесным образом ссохлось, не потеряв форму и цвет. Годы шли и шли, а яблоко праведника действовало безотказно.
Двора-Лея обручилась в пятнадцать лет с Лейзером Шапиро, парнем, подобно ее отцу, посвятившим себя Учению. Ей тоже предстояло стать женой мудреца и тащить на себе нелегкое бремя семейных забот.
Помолвку отмечали в самом узком кругу, домик Рохеле и Михла мог вместить только семью жениха. Его родители жили более чем скромно, почти нищенствовали, но ведь и Двора-Лея была не из Ротшильдов. В самый разгар праздничного обеда в дверь постучали. Михл глянул в боковое окошко и оторопел. На пороге стоял околоточный, в праздничном мундире, с нафабренными, щегольски закрученными усами.
– Неужели он пришел нас поздравить? – удивился Михл.
– Вот еще! – фыркнула Рохеле. – Царь сегодня что-то празднует. Немедленно поднеси ему водки!
Михл наполнил до краев граненую рюмку, вместе с кусочком черного хлеба положил на поднос и отворил дверь.
– Наши доблестные войска взяли Плевну, – сообщил околоточный. Он залпом осушил рюмку, занюхал хлебом и перевел на Михла вопрошающий взгляд.
– Поздравляем, поздравляем, Егор Хрисанфович! – вскричала Рохеле, кладя на поднос серебряный полтинник.
– Да благословит Господь святое православное воинство! – ответил околоточный. Он сгреб толстыми пальцами полтинник, повернулся спиной к хозяевам и нетвердой походкой двинул с крыльца.
Со свадьбой затянулось. Планировали сыграть ее через год, быстрее собрать деньги на празднование не получалось. Но через одиннадцать месяцев умер отец Лейзера, потом сам Лейзер уехал сдавать экзамены на раввина и застрял почти на год, а когда вернулся, пожар уничтожил улицу с его домом.
Лишь спустя три года все сложилось: назначили день свадьбы, пригласили гостей, наготовили еду, заказали музыкантов и.… За два дня до назначенного срока в Петербурге убили царя Александра. Империя погрузилась в траур, ни о каком веселье речи не могло идти. Свадьбу сыграли, но без музыкантов и очень тихо.
«Почему так все неудачно складывается? – думала Двора-Лея, стоя под свадебным балдахином. – Неужели Всевышний не хочет нашей свадьбы? Столько дурных предзнаменований, столько препятствий… Почему? Нет-нет, я буду молчать, не хочу никому портить настроения. Обещаю, слова не скажу!»
Но утром, не сдержав данного самой себе обещания, Двора-Лея поделилась сомнениями с молодым мужем-раввином. Тот объяснил это совсем по-другому.
– Видишь ли, Дворале, неправильное и пагубное всегда дается легко. Так устроен мир. Всевышний послал сюда наши души для работы – отбирать хорошее у плохого. Хорошее приходится добывать трудом и слезами. Если дело идет со скрипом, это верный знак, что ты на правильном пути.
– Какой же ты у меня умный! – искренне восхитилась Двора-Лея и успокоилась. Правда, ненадолго. Вскоре ее вновь начали терзать сомнения и одолевали до того самого дня, когда мрачные предчувствия подтвердились.
Первые несколько лет все складывалось как нельзя лучше. Двора-Лея пошла по стопам матери, тоже занявшись торговлей фруктами и овощами. Дело она поставила на более широкую ногу, сначала открыв одну лавку, затем другую, а после сделавшись оптовой перекупщицей. Лейзер не стал искать место раввина, хоть и сдал экзамены самым блестящим образом. Быть главой общины – хлопотное и беспокойное занятие, ему больше нравилось сидеть в синагоге над книгами.
– И сиди себе на здоровье, – поддерживала его жена. – На жизнь я заработаю, а ты учись, приноси в дом благословение. Может, потом сам станешь книги писать.
Все шло прекрасно и замечательно, кроме главного – детей. Год уходил за годом, а сухой колодец так и не наполнялся водой, не колосилась нива, не завязывались плоды. Вот тогда-то мрачные предчувствия начали овладевать сердцем Дворы-Леи.
Девять долгих лет длилась пора ненастья, девять безрадостных весен, одиноких зим с удручающим завыванием ледяных ветров, девять иссушающих душу жарких августов и залитых слезами дождей ноябрей.
И вдруг случилось невозможное, то, во что Двора-Лея уже перестала верить. Она понесла. Тяжело, с мучительными приступами тошноты, огромным, мешающим дышать животом, распухшими ногами-колодами и сердцем, до краев наполненным счастьем от всех этих мучений. То ли помогли благословения нового Чернобыльского цадика Шломо Бенциона, то ли Всевышний наконец услышал ночные рыдания Дворы-Леи и дневные молитвы ее мужа.
Через девять лет после свадьбы Двора-Лея благополучно родила крупного здорового мальчика. Его назвали Аароном в память о ребе Аароне, подарившем Рохеле чудодейственное яблочко. Первые несколько месяцев Двора-Лея жила боязливо, чутко прислушиваясь к миру и вздрагивая от малейшего намека на дурные обстоятельства. Приученная переносить болезненные повороты судьбы, она все никак не могла поверить, будто ее жизнь повернулась к лучшему. Месяц следовал за месяцем, год настигал и сменял год, мальчик рос, но ничего не происходило. Двора-Лея совсем было успокоилась и начала привыкать к мирной счастливой жизни, когда несчастье, наконец, произошло.