Не отходя от тёмного окна,
Их ждали и, в конце концов, встречали,
Истосковавшись, — мать или жена.
Но есть иные, те, которых мало:
Никто за них не молится в пути,
Никто рукой не машет у причала, —
Они уходят — просто чтоб уйти.
Дано им одиночество как милость…
А может быть, сверкая и грозя,
Им вдруг такая истина открылась,
С которой оставаться здесь — нельзя.
«За поворотом…»
За поворотом
скрипка вскрикнула: «Ах!» —
Прикоснулся смычок
к обнажённому нерву.
Снова плакать в чужих руках,
Который раз —
как будто бы в первый.
Снова, снова
выплакивать тайну тайн
Толпе многоногой,
деревьям, птицам,
Ржавому чертополоху окраин,
Чёрным окнам,
пустым глазницам.
Снова, снова
отчаянно, горько рыдать —
Острая боль
взлетает вверх по ступеням.
Жизни — ровно на вдох… Не беда! Не беда…
Слышите? —
Это и есть — пение.
«Силёнок — на копейку, а герой…»
Силёнок — на копейку, а герой —
Горласт, задирист, прыгает, как мячик…
Парнишке-воробью нельзя иначе,
Особенно весеннею порой.
Чирикает, порхает. Наконец,
У голубя выхватывает лихо
Кусочек сухаря. И воробьиха
В восторге замирает: «Ах, храбрец!».
А рыжий кот, слегка прижмурив глаз,
От сырости потряхивая лапой,
Вдоль ящиков крадётся тихой сапой
И думает: «Вот я тебя сейчас!».
«Ладони ветра пахли мятой…»
Ладони ветра пахли мятой,
Касаясь губ, касаясь щёк,
А повод — кожей сыромятной
И конским потом, и ещё
Дорожною сухою пылью
И светлым дождиком грибным,
Старинной небылью и былью,
Забытым чем-то и родным.
И, прижимаясь к жесткой гриве,
В потоке времени скользя,
Я понимала, что счастливей
Стать на земле уже нельзя,
Что завтра по траве примятой
Чужой скакун продолжит бег…
Лишь терпкий запах дикой мяты
Со мной останется навек.
«Человек исчезает. И время, сужая зрачок…»
Человек исчезает. И время, сужая зрачок
До чернеющей точки, прицельно глядит ему в спину.
Ангел мой, погоди, не крыло мне подставь, а плечо —
Я ещё не сейчас, не сейчас эту землю покину.
Неуютная жизнь, где порою не видно ни зги,
Где на выцветших снимках всё тоньше и призрачней лица…
Всё равно — погоди, с каждым часом сужая круги,
Торопить меня в путь, из которого не возвратиться.
Доживу до весны, и границы стеснённой груди
Резким вдохом одним, словно тёмные шторы, раздвину,
И, хмелея от света, шепну: «Погоди… Погоди…
Погляди мне в лицо, перед тем как прицелиться в спину».
«Без обвинений и высоких слов…»
Без обвинений и высоких слов
Мне воронёный ствол упрёт в затылок
Эпоха рынков, нищих стариков,
В кошёлки собираемых бутылок.
Эпоха, где уже не на кресте —
На поручнях промёрзлого трамвая
В раздавленной телами пустоте,
Распяв, тебя сейчас же забывают.
Где, как во сне, без голоса кричать,
И погибать в слепом бою без правил,
Где горького безумия печать
На лоб горячий кто-то мне поставил.
Где получувства точат полужизнь,
И та привычно, и почти не страшно,
С краёв желтея, медленно кружит,
И падает в архив трухой бумажной.
Где время, обращённое в песок,
Сочится, незаметно остывая,
И отбывает слишком долгий срок
Душа — на удивление живая.
Из книги «Геометрия свободы»2004
«Когда Фонтанки вспухшая вода…»
Когда Фонтанки вспухшая вода
В безмолвии пугающе-несытом,
Как будто часа ждущая беда
Шевелится под вздыбленным копытом,
Когда в обнимку пляшут свет и тьма,
На бронзовой уздечке удавиться
Тут можно. Или нет — сойти с ума
И дальше жить. Никто не удивится.
И на мосту, средь скачущих теней,
Где всё и вся равны и равно ложны,
Не так уж сложно удержать коней,
И только напоить их — невозможно.
«Здесь заплакать нельзя и нельзя закурить…»
Здесь заплакать нельзя и нельзя закурить,
Во весь голос не то что кричать — говорить.
Водка пахнет сивухой, вода — солона,
И на стену в ночи наползает стена.
Утро щёлкает плетью, а по вечерам
Кто-то ищет меня в перекрестии рам,
И холодного зеркала пристальный взгляд,
Словно блик на штыке, словно окрик «назад!».
Этот дом, он как зверя меня обложил,
Коридорами, лестницами закружил.
Я — живая мишень, я на злом сквозняке
Своё робкое сердце держу в кулаке.
«А во дворе густой туман похож…»
А во дворе густой туман похож
На волглое бельё с казённой койки.
Из форточки сочится запах стойкий,
И по спине волной проходит дрожь.
Гуляют сквозняки. Мои шаги
Пересекают вектором движенья
Невидимые петли и круги
И гаснут в коридорном средостенье.
На грани фола — жизнь. В чужой уют,
В трёхмерное пространство неумело
Я год за годом втискиваю тело
И душу, перекрученную в жгут.
И только заоконный мой двойник
Изученно-неведомой природы
Так тих и светел, словно он постиг
Простую геометрию свободы.
«Отец мой был похож на волка…»
Отец мой был похож на волка —
И сед, и зол, и одинок.
Лишь на руке его наколка —
Раскрывший крылья голубок.
Нелепо и довольно криво
Он всё летит из дальних стран,
Где сильный, молодой, красивый,
Мой батя не от водки пьян.
Где мать жива. А я, быть может,
В проекте, или даже — нет.
Где лёгкие тихонько гложет
Дымок болгарских сигарет.
И, напрочь забывая лица,
Сквозь морок, суету и тлен
Я снова вижу эту птицу,
Летящую средь вздутых вен.
И в зеркале заворожённо
Ловлю который раз подряд
Всё тот же странно-напряжённый,
Неуловимо-волчий взгляд.
«В этом городе всё вперекрёст, вперехлёст, вперекос…»
В этом городе всё вперекрёст, вперехлёст, вперекос.
Загадай на монетку — там решка с обеих сторон.
Всё — мираж, всё — коллаж, ускользающий дым папирос,
Тени ангельских крыльев средь вспугнутой стаи ворон.
Портупеей бумажной крест-накрест слепое окно…
Эй, лихач, погоди!.. Но размашист рысачий разбег.
И за здравие флота в бокалах вскипает вино,
И на саночки с телом замедленно падает снег.
На изломе времён, осыпаясь, меняются дни,
Легче пуха взлетают и рушатся тяжестью плит.
Затемнение снято, и в город вернулись огни.
И пронзённое шпилем, голодное сердце — болит.
«Когда отпустит боль, я вдруг увижу…»
Когда отпустит боль, я вдруг увижу
Фабричную трубу, кирпич двора,
И буквы на стене, под самой крышей,
Кричащие: «Гагарину — ура!»
И небо, что в прицельном перекрестье
Оконных рам похоже на дыру,
И флигель, где кусок прогнившей жести
Крылом подранка бьётся на ветру.
Отпустит боль, и я ещё услышу,
Быть может, через трещины в стене —
Скрипичная мелодия всё выше
Взбирается по тоненькой струне.
С естественностью веры бестревожной,
С наивностью гармонии простой —
По лестнице крутой и ненадёжной
Над вечно равнодушной пустотой.
«Под Одессой…»
Под Одессой
В местечке со странным названием
«Каролина Богаз»
Сизый тростник
Весь в завитушках улиток
Сухо шуршит на ветру.
Мелкие розы
И многоэтажный чеснок
Обступили крыльцо
Низенькой мазанки
Окнами прямо на море.
Мальчик хозяйский
Сыплет песок мне в ладонь
Из своей узкой,
Солнечно-смуглой ладошки,
И говорит: «Всё — тебе.
Погляди, сколько много — тебе».
Струйка песчинок
Течёт и течёт между пальцев.
Мне восемь лет,
И поэтому — вовсе не страшно.
Елагин остров
На ботиночках шнуровка
Высока, остры коньки.
День — что яркая обновка,
И румяная торговка
Прославляет пирожки.
Вензелей переплетенье,
Жаркий пот, скользящий бег…
И — дворцовые ступени,