Львов чугунное терпенье,
В чёрных гривах — белый снег.
Всё расплывчатей и шире
Круг от прожитого дня.
На часах всё ниже гири,
Может быть, и правда — в мире
Нет и не было меня?
Только лёд прозрачно-ломкий,
Только взмахи детских рук,
Ивы у прибрежной кромки,
Звон коньков да сердца громкий,
Заполошно-частый стук.
«Вечер снова кружится в пустых разговорах и ссорах…»
Вечер снова кружится в пустых разговорах и ссорах,
А прикроешь глаза — и дневной утомительный бег
Обращается вспять… Но послушай: за окнами — шорох.
Это просто на землю тихонечко падает снег.
Так раздвинем же шторы пошире и хоть на мгновенье
Отряхнёмся от злой и ненужной словесной трухи.
Посмотри: это снег белизной своего всепрощенья
Укрывает, не глядя, поспешные наши грехи.
«Когда революция выжрет своих…»
Когда революция выжрет своих
Детей — романтичных убийц, поэтов,
Идеалистов, и память о них,
Что называется, канет в Лету,
Когда уйдут её пасынки — те,
Которые, выйдя откуда-то с боку,
Ловят рыбку в мутной воде
И поспевают повсюду к сроку,
Когда сравняются нечет и чёт,
И козырь — с краплёною картой любою,
И обыватель вновь обретёт
Счастье быть просто самим собою,
Когда добродетели, и грехи,
И неудобовместимые страсти,
В общем раздутые из чепухи,
Станут нам непонятны отчасти,
Когда перебродит в уксус вино,
И нечего будет поджечь глаголом,
Придёт поколение next.
И оно
Выберет пепси-колу.
«Я брела наугад, ошибалась и в кровь расшибалась…»
Да никто не дерзнёт сказать, что
Ненавидимы мы Богом! Да не будет!
Я брела наугад, ошибалась и в кровь расшибалась,
Каждый раз успевая урок предыдущий забыть.
Я пыталась исполнить хотя бы несложную малость:
Не скулить по-собачьи, а также по-волчьи не выть.
А ещё — не хулить даже самым изящнейшим слогом
Землю, время, судьбу, что даются один только раз,
И не верить, коль скажут, что мы ненавидимы Богом,
И не верить, коль скажут, что Он отвернулся от нас.
«Всё спокойней, ровнее и тише…»
Подари мне ещё десять лет,
Десять лет,
Да в степи,
Да в седле.
Всё спокойней, ровнее и тише
Дышит полдень, и, солнцем прошит,
Сизоватый бурьян Прииртышья
Под копытами сухо шуршит.
А каких я кровей — так ли важно
Раскалённой степной синеве…
Голос резок, а песня — протяжна,
И кузнечик стрекочет в траве.
Ни друзей, ни далёкого дома —
Только стрёкот, да шорох, да зной.
Без дорог за черту окоёма
Седока унесёт вороной.
Бросить повод, и руки раскинуть,
И лететь, и лететь в никуда —
Затеряться, без имени сгинуть,
Чтоб — ни эха, и чтоб — ни следа.
Вот я, Господи, — малая точка
На возлюбленной горькой земле,
И дана мне всего лишь отсрочка —
Десять жизней — в степи и в седле.
Инвалид
Никто не знает, был ли он в Афгане,
В чужих горах глотал чужую пыль,
А может быть, по пьяни и по дряни
Свалился под шальной автомобиль.
Нет разницы… Так будем здравы, братцы!
Нам некогда. Мы, взглядами скользя,
Шагаем по стране, где зарекаться
Ни от сумы, ни от тюрьмы — нельзя.
Тутанхамон
Вырезан из старого журнала
Образ, а всего вернее след
Образа. Но я тебя узнала —
Что для нас с тобой пять тысяч лет?
Что цари, династии, эпохи?
Просто слишком долгий пёстрый сон.
Времени засушенные крохи
Не насытят нас, Тутанхамон,
Никогда.
И оттого так строги
Наши лица. Посох власти сжат
В тонких пальцах. Каменные боги
Память неотступно сторожат.
Всё исчезнет, чтоб вернуться снова
Сквозь немую боль и смертный страх —
Взмах руки, сорвавшееся слово
И улыбка на твоих губах.
Святой Борис
Качнулись в сёдлах каменные спины —
Отспорив, отшумев, угомонясь,
Уходит недовольная дружина.
И что теперь ты будешь делать, князь?
Беги, Борис! Испуганною птицей
Лети за горизонт, на край земли.
Часы идут. Земное время длится
И рвётся под копытами в пыли.
Дрожат и наливаются неслышно
Минуты, словно капли на весу…
О Господи! Среди живых я — лишний,
Но кто из нас войдёт с Тобою в суд?
Оправдываться — тщетная затея,
Коль Сам Ты не отпустишь мне долги…
Толкаясь и от трусости потея,
В шатёр уже врываются враги.
О Господи! Услыши и помилуй,
На миг один открой Свои пути,
И если я ослабну — дай мне силы
До губ дрожащих чашу донести.
Чтоб, к жизни пробудясь в смертельной ране,
Расправив изумлённые крыла,
Бессмертия глубокое дыханье
Душа перед полётом обрела.
К портрету Чезаре Борджа
Беззаконный гордец, воитель,
Соблазнитель и отравитель,
Не щадивший ничью обитель,
Всё смешавший — честь и позор.
Руку — на рукоять кинжала:
Вырвать с корнем дурное жало
Клеветы!.. Только правды — мало,
И ведь правда скучна, сеньор.
Как рубины горят кроваво!
Ваша сила и ваше право…
Улыбнитесь, прошу вас, право —
Нынче тоже всё — суета.
Ни урока нам и ни срока,
Страсть огромней и злей порока…
Бесконечно-грустна и жестока
Складка у тонкогубого рта.
Где тот ветер, что перед вами
С древка рвал боевое знамя?
Где враги ваши? Где вы сами?
С кем сразитесь в последний раз?
Ничего мы не знаем, даже
Отчего наших жизней пряжа
Вся в узлах. Кто узлы развяжет?
Кто простит и помилует нас?
Между гранями тьмы и света
Полководцы, цари, поэты —
Те, кто знать не желал запретов,
Пил до дна, и платил сполна.
Не глядите же так сурово —
Я хочу лишь услышать снова,
Как звенят золотые подковы
Вороного — в ночи — скакуна.
Ворёнок[1]
Эх, яблочко, куда ты катишься…
— Ишь, как пьёт детина — потрудился, знать…
А ссутулит спину, глянь, ну прямо тать.
— Обойди сторонкой, любопытство спрячь.
Удавил ворёнка — он на то палач.
— Да не пялься ты, дурак.
Для чего зашёл в кабак?
— Он, поди, не по злобе…
— А велели бы тебе?
— Что ты? Всем — свои труды.
— Доболтаешь до беды!
— Ах, типун тебе… Да сплюнь!
— Ты язык-то, слышь, засунь…
А не то — укоротят:
Стены слушают — глядят.
— Смолкни, Бога ради.
— Все там будем, дядя.
А мальчонка хворый, лёгонький как пух.
Без того бы скоро Богу отдал дух.
Воронёнок просто… Видно — неходяч.
На руках к помосту нёс его палач.
Нёс, как в люлечке качал,
Чтоб не плакал — не кричал,
Маринкина ворёнка
Нёс к петельке тонкой.
Спи, ворёнок, баю-бай,
Поскорее засыпай.
На земле темно и тесно —
Станешь ангелом небесным,
Будешь зреть Господню рать,
Райским яблочком играть.
Тихо, тихо, тихо…
И не помни лиха.
— Славно или плохо — нам ли понимать,
Бабам лишь бы охать — дуры… твою мать!
Разберутся выше, где и чья вина.
Так что ты — потише. И давай — до дна.
— Наше дело — сторона,
Наливай да пей до дна.
У кого мошна пуста —
Пропивайся до креста.
И — пляши, пляши, пляши,
Не жалей больной души!
Жизнь — копейка, а душа…
Так за ней же — ни гроша.
Кормят — ешь, а бьют — беги.
Вот такие пироги.
На свои гуляю —
Знать тебя не знаю.
— Яблочком, пожалуй, на-ко, закуси.
— Самозванцем меньше стало на Руси.
По столице нынче, слышь, колокола
Лебедями кличут — смута умерла!
— Удавили не зазря —
Ради царства и царя
Маринкина ворёнка…
— Эх, выводят звонко!
— То-то будет тишина…
— Наливай ещё вина…
Пей, собака, говорю!
Лета многие царю!
Ну а ты чего не пьёшь?
Ах ты, гнида!..
Хвать за нож —
Вши из-под рубахи
Уползают в страхе.
Крови-то, кровищи — аж красно в глазах!