Плачет, плачет нищий. Кружит, кружит страх —
Воет, крутит, вертит… И, стремясь к нулю
Время слепо чертит мёртвую петлю.
Яблочку — катиться вниз,
Кто умеет — помолись
О душе ворёнка,
Ребёнка — воронёнка,
О себе, и о стране,
И о грешной обо мне.
«Свет вечерний, играя, дышит…»
Свет вечерний, играя, дышит
Горьковатой влажностью трав,
Золотыми нитями вышит
Кружевной кленовый рукав.
Одуванчику — только дунь —
Расставаться не жаль с головою,
И беспечный стрелок — июнь —
Комариной звенит тетивою.
«Куст шиповника дружно шмелями гудит…»
Куст шиповника дружно шмелями гудит,
И к цветочной серёдке пушистой
Шмель всем тельцем приник, добродушно-сердит
И обсыпан пыльцой золотистой.
День по листьям стекает, прозрачен и густ,
Будто липовый мёд разогретый.
И гудит, задыхаясь от щедрости, куст,
И пирует на маковке лета.
«Холодней и задумчивей воды…»
Холодней и задумчивей воды,
Звёзды — ярче и словно крупней,
И вздыхают в ночи огороды
Всё укропней, нежней и влажней.
Это август — хозяин завидный —
Отдыхает, дождями умыт,
И на крепких зубах аппетитно
Малосольный огурчик хрустит.
«Непрерывно, натужно, упорно…»
Непрерывно, натужно, упорно
Сквозь рожденье, страданье и смерть
Наших жизней тяжёлые зёрна
Прорастают в небесную твердь.
А навстречу — легко и неровно
Дышит бабочки трепетный блик,
И полёт её радостен, словно
В бесконечность распахнутый миг.
«А жизнь — была. На даче в Озерках…»
Памяти Д. Стрельчука
А жизнь — была. На даче в Озерках
Играли в бадминтон, чаи гоняли.
И смерть, казалось, вовсе отменяли
Улыбка, взмах руки, ракетки взмах.
А жизнь — была. Под выстрелом в упор
Чирикала себе беспечной птичкой.
Ломались копья, спички и привычки,
Летел воланчик за чужой забор.
Водой сбегая с лопасти весла,
Сухим песком сквозь пальцы протекая,
Нелепая, такая и сякая,
Она — была. О Господи, — была!
«Апрельский день прочитан между строк…»
Апрельский день прочитан между строк.
В облупленной стене несвежей раной
Темнеют кирпичи. И водосток,
Вообразив себя трубой органной,
Прокашлялся и загудел. Под ним
На тротуаре — трещинок сплетенье,
И прошлогодний лист, весной гоним,
Плывёт в небытие прозрачней тени.
И снова мир течёт сквозь решето
Фантазии, сквозь близорукость взгляда,
И мне не выразить словами то,
Что вновь его спасает от распада.
«Зимний рассвет в окне, выстуженно-огромном…»
Зимний рассвет в окне, выстуженно-огромном,
Не позволяет мне жизнь переждать в укромном
Месте и, как сверчку, облюбовавши щёлку,
В ночь, в не свою тоску просвиристеть-прощёлкать.
Утренний неуют звонок в пустой квартире,
Шторы — потуже в жгут, двери — пинком пошире.
Холодно, и светло, и чересчур просторно,
В тоненькое стекло ветер стучит упорно.
Тоненькое стекло, изморози иголки,
Остро и слишком зло бьётся пульс на осколки.
И, смешав имена, судьбы и крошки хлеба,
Хлещет в провал окна яростный холод неба.
«Он ждал инфаркта после сорока…»
Он ждал инфаркта после сорока,
Поскольку это всё же был бы выход
Оттуда, где его по капле, тихо
Высасывала странная тоска.
Он ждал инфаркта, будучи вполне
Нормальным и практически здоровым,
Одетым, сытым, под семейным кровом,
И оттого непонятым вдвойне.
Он ждал инфаркта. Он привык к жене,
К подросшим детям и к своей работе,
К тому, что жизнь отпущена по квоте,
И к беспричинной, ноющей вине.
Он ждал инфаркта, ибо не умел
Уйти в запой, внутри себя разбиться,
Влюбиться страстно, истово молиться,
И дни его крошились, будто мел.
Он ждал инфаркта просто потому,
Что ведь должна у боли быть личина —
Вполне материальная причина,
Понятная и людям, и ему.
Он ждал инфаркта, чтобы разогреть
Вкус к жизни, как холодные консервы,
Поправиться, родным испортив нервы,
И от совсем другого помереть.
«Не суди ты меня слишком строго…»
Не суди ты меня слишком строго,
Пожалей ты меня, пожалей,
Не придавливай прямо с порога
Правотою железной своей.
Не суди заполошную птицу,
И пришедший непрошенным стих —
Нам с тобою обоим простится,
И осудят нас тоже — двоих.
Ради жизни, грохочущей мимо,
И молчанья, что ждёт впереди,
Я прошу тебя — слышишь, любимый, —
Не суди ты меня, не суди.
Воспоминание
Средь коммунального кошмара
Взрывалось: «Сука!.. Падла!.. Шмара!..»,
В дыму, в чаду, в горелом жире
Метались тени по квартире.
И, набухая, вызревал,
Как чирей на носу, скандал.
Да нет — разминка, перепалка…
Суды знавала коммуналка!
А это так — подрали глотки
И разошлись. В стопарик водки
Набулькал, охая, сосед.
И в кухне выключили свет.
А у дверей за стенкой тонкой
Стояла я — совсем девчонка,
И понимала: виноваты
Какой-то счётчик, киловатты…
И слушала: сосед зевал
И жизнь проклятой называл.
С тех пор прошло годов немало —
Нас время быстро разменяло,
И стало прошлое белёсо…
Но вот родимые вопросы
«Что делать?» и «Кто виноват?»
Всё так же яростно звучат.
По трезвости, а то — по пьяни,
В глухой ночи, в похмельной рани…
И я пытаюсь, вспоминаю,
Но память, прошлое сминая,
В ответ мешает всё подряд:
Россия… счётчик… киловатт.
«Плачет рождённый в ещё не осознанном страхе…»
Боящийся несовершенен в любви.
Первое соборное послание Иоанна Богослова, 4:18
Плачет рождённый в ещё не осознанном страхе,
Вытолкнут в мир непонятно за что и зачем.
В смертном поту, в остывающей липкой рубахе
Кто-то затих, от последнего ужаса нем.
То, что выходит из праха — становится прахом.
Между двух дат угадай, улови, проживи
Эту попытку преодоления страха —
Жизнь, где боящийся несовершенен в любви.
«Я войду, и ты припомнишь разом…»
Я войду, и ты припомнишь разом
Все мои учтённые грехи:
Наизнанку вывернутый разум,
Лошадей, приятелей, стихи.
Безалаберность мою, мою никчёмность,
Неуменье делать по-людски
Ничего — то странную огромность,
То сухие крошки да клочки.
Милый мой, ведь я всё это знаю,
Знаю, может быть, яснее всех,
Плачущее сердце пеленая,
Как младенца, в беззаботный смех.
Ангелы твои, напившись чаю
В образцово-правильном раю,
Колпаком дурацким увенчают
До скончанья дней — башку мою.
Романс
А. Т.
Мой дорогой, мой слишком дорогой,
Когда бы я умела быть другой,
Всем существом привязанною к дому —
Быть может, мы бы жили по-другому.
И сердце, позабытое в степи,
Я б отыскала и велела: «Спи!»
Но вечен скрип тележный средь равнины,
И терпкий привкус горечи полынной,
Не исчезая, дремлет на губах.
И выбелило солнце долгий шлях.
Мой дорогой, мой слишком дорогой,
Когда бы я умела быть другой,
Когда бы я умела быть иною —
Со взором тихим, с гибкою спиною…
Но вот — на отблеск дальнего костра
Я полетела — всем ветрам сестра,
Черпнув из глубины времён однажды
Придонную мучительную жажду
Той воли, что и не было, и нет…
И тесен дом, и узок белый свет.
«Спи, мой ангел. Я тебя люблю…»
Спи, мой ангел. Я тебя люблю.
И да будет сон твой бестревожен.
Я тебя у смерти отмолю,
И у этой страшной жизни тоже.
Спи, мой ангел. Я сожму кулак,
Чтоб тебя — уже навек — запомнить.
И саднящей нежностью наполнить
Ночи сизоватый полумрак.