Пережидая слишком долгий дождь
На остановке энного трамвая,
Поругивая сырость и зевая
Под зябко-металлическую дрожь,
Я вдруг увижу там, где был твой дом,
Сквозистую, пустую оболочку,
Как будто бы ремонт поставил точку
На всех, кто обитал когда-то в нём.
И удивлюсь тому, что не течёт
Широкая асфальтовая Лета,
И не замечу то, что сигарета,
Дотлев уже до фильтра, пальцы жжёт.
И если из небытия сойдёшь
Ты, словно бы с незримого помоста,
И спросишь: «Как ты?», я отвечу: «Просто
Пережидаю слишком долгий дождь».
«К осени, лицом отвердевая…»
К осени, лицом отвердевая,
Начинаю, в общем, понимать,
Что уже не вывезет кривая,
И что я, увы, плохая мать,
Скверная жена, работник средний,
И — один из множества — поэт,
Что давно не хожено к обедне,
И что денег не было и нет.
Что давно пора остепениться:
О семье подумать, о душе,
Подкормить в горсти своей синицу,
Плавно сбавить темп на вираже.
И спокойно прозревать сквозь осень,
Словно бы сквозь чёткую канву,
Самую прекрасную из вёсен,
До которой я не доживу.
«Вьётся в тамбуре дым, разговоров дорожных отрава…»
Вьётся в тамбуре дым, разговоров дорожных отрава
Растворяется в нём и вдыхается странно — легко.
Нет, вы не помешаете мне, мой попутчик лукавый…
Да, конечно, — домой… Далеко, ещё как далеко!..
Отчего я курю? — Не сорваться с крючка у привычки.
Почему я пишу? — Ах, сама я в потёмках бреду:
Не подходят ключи, и ломаются напрочь отмычки,
Выбьешь дверь — и с рассудка сорвёшься на полном ходу.
Растворяется сахар в стакане крепчайшего чая,
Растворяется память в мелькании дней и забот…
Да, скучают и ждут, с нетерпением ждут и встречают.
Да, конечно, — везёт… Очень тряско, и всё же, — везёт.
Мир, конечно же, тесен. А мы, оставаясь чужими,
Распростимся и вряд ли ещё раз увидимся в нём.
Но когда-нибудь я чиркну спичкой и высвечу имя,
И мелькание станций, и тени за мокрым окном.
И покажется мне, что не сказано было так много.
Но насмешливый ветер подхватит крутящийся хлам…
Улыбнитесь, попутчик. Под нами грохочет дорога,
И сжимается время, разрубленное пополам.
«К возрасту „икс“ грубее становится внешность…»
Н. Мазаяну
К возрасту «икс» грубее становится внешность,
Хуже — характер и явно слабее — здоровье.
Время же чуть ускоряется, и неизбежность
Смотрит из зеркала, строго нахмурив брови.
К возрасту «икс» друзья появляются реже,
Если ж звонят, то конкретно и чётко — по делу.
И оттого, что из тьмы голоса их — всё те же,
Зябко душе, даже если комфортно телу.
Словно бы слышишь невнятно — назойливый лепет:
«Ты так свободен, что уж никого не неволишь…»
Кто это, кто это шепчет и волосы треплет?
Думаешь — ветер. А это — сквозняк. Всего лишь.
«От шофёрского горького мата…»
От шофёрского горького мата
На стоянке маршрутных такси
Странно зябко. Ты в мире покатом
Снисхожденья себе не проси.
Не проси. Я вгляделась в их лица
И в заплечную тяжкую тьму,
И забыла, как нужно молиться,
И забыла — зачем и кому.
Словно бы совершенно случайно,
Задержавшись на краешке льда,
Чья-то невыносимая тайна
Стала тайной моей — навсегда.
«Я хочу купить розу…»
Я хочу купить розу.
Хочу купить розу,
Как будто желаю дать шанс
Больному рабу —
Просто шанс умереть на свободе.
Хочу купить розу,
Но каждый раз что-то не так:
Не то что нет денег,
Не то чтоб последние деньги,
Но просто есть множество
Необходимых вещей.
Так много вещей.
И снова цветок остаётся
У смуглых лукавых торговцев
За пыльным стеклом.
А я ухожу,
Продвигаясь всё дальше и дальше,
В то время, когда
Я и впрямь на последние деньги
Куплю себе розу.
«Я, скорее всего, просто-напросто недоустала…»
Я, скорее всего, просто-напросто недоустала
Для того, чтобы рухнуть без рифм и без мыслей в кровать —
Что ж, сиди и следи, как полуночи тонкое жало
Слепо шарит в груди и не может до сердца достать.
Как в пугливой тиши, набухая, срываются звуки —
Это просто за стенкой стучит водяной метроном.
Как пульсирует свет ночника от густеющей муки,
Как струится сквозняк, как беснуется снег за окном.
То ли это — пурга, то ли — полузабытые числа
Бьются в тёмную память, как снежные хлопья — в стекло.
Жизнь тяжёлою каплей на кухонном кране зависла,
И не может упасть, притяженью земному на зло.
«Рыжая псина с пушистым хвостом…»
Рыжая псина с пушистым хвостом
Дремлет в тенёчке под пыльным кустом,
И, полусонная, в жарком паху
Ловит и клацает злую блоху.
Рядом, приняв озабоченный вид,
Вслед за голубкой своей семенит
Самый влюблённый из всех голубей…
На воробья налетел воробей —
Бьются взъерошенные драчуны,
Не замечая, что к ним вдоль стены
Тихо крадётся, почти что ползёт
Весь напряжённый, пружинистый кот.
Как хорошо, что они ещё есть
В мире, где горестей не перечесть,
В мире, дрожащем у самой черты —
Голуби, псы, воробьи и коты.
«Любимец вечности, зеленоглазый кот…»
О чудный, странный кот!
Любимец вечности, зеленоглазый кот,
Таинственный божок ушедшего народа,
Ты смотришь сквозь меня, как будто видишь брод
В теченье времени. Но миг для перехода
Ты выбираешь очень тщательно. И вот
Помедлив, помурчав, о мой потёршись тапок,
Проходишь не спеша среди незримых вод,
Почти не замочив своих нежнейших лапок.
Когда же сочинять начну я этот стих,
Моей ладони ты коснёшься осторожно,
И капли времени в глазах твоих
Вдруг заискрятся зыбко и тревожно.
«Голубь ходит за голубкой…»
Голубь ходит за голубкой,
Помирает от любви,
Намывает кошка шубку —
Лапки в мышкиной крови.
Снег растаял в чистом поле,
Словно не был никогда.
Ни покоя нет, ни воли —
Вот какая, брат, беда.
И ни срока, и ни прока,
И ни спрячешься нигде —
То ворона, то сорока
Варят кашу на воде.
Где классическая кружка?
Дескать, выпьем — и привет…
Ни подружки, ни старушки,
И спиртного тоже нет.
Мысли бродят неуклюже,
В голове сплошная муть.
Ничего, бывает хуже.
Разберёмся как-нибудь.
«Охлюпкой, стараясь не ёрзать…»
Охлюпкой, стараясь не ёрзать
По слишком костистой спине,
Я в Богом забытую Торзать
Въезжаю на рыжем коне.
Деревня глухая, бухая,
Вблизи бывшей зоны. И тут
Потомки былых вертухаев
Да зэков потомки живут.
В пылище копаются куры,
Глядит из канавы свинья:
Что взять с городской этой дуры?
А дура, понятно же, — я.
А дура трусит за деревню
Туда, где и впрямь до небес
Поднялся торжественно-древний,
Никем не измеренный лес.
Где пахнет сопревшею хвоей,
Где тени баюкают взгляд,
И столько же ровно покоя,
Как десять столетий назад.
Где я ни копейки не значу,
А время, как ствол под пилой,
Сочится горючей, горячей
Прозрачной еловой смолой.
«На хрупкой открытке…»
На хрупкой открытке
Начала двадцатого века
У белой лошадки
Мохнатые ушки черны.
Лошадок таких
Никогда не бывало на свете.
И штемпель цензуры
Военной. И несколько строк:
«Как хотел бы я
Прискакать к тебе
На этой лошадке
После войны».
Война бесконечна,
Поскольку взорвавшимся штампом
Накрыт адресат,
И письму никогда не дойти.
Его отправитель
Бежит в штыковую атаку
В полях галицийских,
Среди мазовецких болот.
Лошадка такая,
Каких никогда не бывало,
Под призрачный вальс
На пустой карусели кружит.