— Это потому, что у тебя глаза смотрят не в ту сторону. А ты глянь вон туда — где дерево!
После крушения Никитку, конечно, не взяли в лодку — просто спихнули в воду. Он, однако, сумел повиснуть на борту и потом, когда стало не до него, всё-таки забрался внутрь. Только счастье оказалось недолгим — близ берега в воде оказались все. В отличие от большинства взрослых, мальчишка умел плавать и к тому же, пока висел за бортом, остался без обувки и без порток — они просто соскользнули с его тощей задницы. Это, наверное, помогло, но не сильно. Его ударило волной о камни сначала боком, а потом головой. Очнулся он уже на суше и долго блевал противной солёной водой, которая так и не успела согреться в его животе. Потом он увидел двух уцелевших промышленников и уполз за бревно — ничего хорошего от них он не ждал. Так и лежал там, стуча зубами от холода, не зная сам, чего больше хочет — поскорей умереть или согреться.
Из своего укрытия Никитка видел, как пришёл одетый в меха человек и убил сначала Никифора, а потом Алексашку. Мальчишка испытал мстительную радость от гибели своих мучителей, но быстро сообразил, что его тоже убьют, и почти перестал дышать за своим бревном. Он пытался молиться, но в голове его гудело, слова путались, и не было в них ни веры, ни надежды.
Когда двое страшных чужаков направились к нему, Никитка не выдержал — вскочил на ноги и кинулся бежать. Только его прыти хватило шагов на пять-шесть — колени подогнулись, дикая боль пронзила бок. Окружающий мир поехал в сторону, и беглец распластался на холодных камнях.
Гуэркен постоял над неподвижным телом, потом ногой перевернул его на спину и поудобней перехватил копьё.
— Это, наверное, их детёныш, — сказала девочка и присела на корточки. — Смотри, деда, у него и мужское есть — совсем как у человека! Разве у демонов бывает?
— Конечно, — кивнул старый охотник. — Иногда они почти во всём подобны людям — сразу и не отличишь.
Никитка лежал, закрыв глаза, слушал звуки незнакомой речи и пытался не дышать в отчаянной надежде, что его примут за мёртвого. Вдруг что-то легонько коснулось его лица и волос на голове.
— Но он тёплый, деда! И... красивый. А вдруг это человек, только другой?
— Человек? — призадумался Гуэркен. — Вряд ли. Но осторожность не помешает — давай на всякий случай перережем ему горло. Тогда его дух не сможет вредить нам. На, возьми!
На поданный ей сланцевый нож девочка не обратила внимания — она вновь погладила подсохшие Никиткины кудри:
— Какие мягкие! И лицо... Смотри, деда, совсем бледное — не как у нас!
Мальчишка не понял ни слова, но почувствовал, что маленькие тёплые пальцы теребят его немудрёное мужское хозяйство.
— Хи-хи! Деда, а деда! Помнишь, ты обещал подарить мне белого щенка?
— Конечно, помню, Луноликая. Но он ещё сосёт живот своей матери.
— Я больше не хочу щенка! Подари мне вот этого — ведь ты нашёл его!
— Мы нашли его вместе... — слегка растерялся Гуэркен. — Зачем он тебе?
— Хочу! Буду с ним играть!
— Да? Но... Как-то...
— А я хочу! Дай! А то обижусь!
Некоторое время старик молча стоял, опираясь на своё копьё. Он размышлял.
В истории каждого мира бывают узловые точки. Обычно это какое-то мелкое, незначительное на первый взгляд событие или эпизод. Тут всё дело в том, что окончиться он может по-разному, но оба (или больше) исхода абсолютно равновероятны. И в этой точке, начиная с этого момента, тропа истории раздваивается. Возникают как бы два параллельных мира, которые могут развиваться в разном времени. Ничего этого Гуэркен, конечно, не знал. Он просто выбирал оптимальное решение. И выбрал.
— Что ж, значит, мне придётся пережить горькие дни, пока ты не простишь старика, — вздохнул охотник. — Нельзя оставлять его здесь. Море может обидеться на людей, а это очень опасно.
— Ну, деда!!
— Я люблю тебя, девочка, но нельзя подвергать людей опасности ради твоей прихоти. Ты уже не маленькая и должна учиться отказывать себе в некоторых удовольствиях.
— Всё, я обиделась!
— И напрасно! — сказал Гуэркен, прикидывая, куда лучше ударить — в грудь или в шею.
Рука старого охотника не дрогнула, и мальчишка умер почти мгновенно. Его личная вселенная перестала существовать, а мир, в котором он мучился недолгие свои годы, остался. В нём живём и мы с вами.
Но при этом возникла ещё одна реальность, в которой итог размышлений старика был иным. Он слишком сильно любил внучку, а потому вздохнул и сказал:
— Ладно! Давай сделаем так: мы дадим ему человеческую еду и питьё. Если он сможет принимать это, то останется с нами и будет твоим рабом, игрушкой. Если же откажется, мы вернём его морю, и ты не будешь обижаться на деда!
— Давай, давай! — обрадовалась девочка.
— Эй, ты! — Гуэркен слегка потыкал древком в рёбра мальчишке. — Вставай, хватит лежать!
Когда они добрались до начала тропы, девочка, шедшая последней, дёрнула Никитку за подол мокрой рубахи. Он оглянулся и увидел протянутую ему ладошку:
— На, возьми!
— Благодарствую, — буркнул мальчишка и забрал свой нательный крестик.
В тот день Никитка впервые в жизни узнал, что такое быть сытым. Он глотал что-то жёсткое, скользкое, волокнистое и вонючее, пил какую-то тёплую зеленоватую бурду. Впрочем, до вкуса, цвета и запаха дела ему не было. Потом его чуть не стошнило, но он подумал, что больше кормить не будут, и удержался. О том, что это спасло ему жизнь, он узнал лишь много лет спустя. Засыпая поздно вечером, мальчишка с изумлением понял, что с тех пор, как оказался на этом берегу, его никто ни разу не ударил!
Впрочем, в будущем Никиту ждало немало пинков и оплеух, но все вместе они не шли ни в какое сравнение с тем, что он пережил раньше — таучины относились к своим рабам несколько иначе, чем русские хозяева к холопам. Что же до коча... Никто, конечно, не попытался найти и спасти потерпевших крушение — ни в нашей, ни в иной реальности. Морских экспедиций вокруг Полуострова «на свой страх и риск» в том веке предпринималось немало. Единицы уцелели и даже обогатились, но большинство просто сгинуло, не оставив следа ни в памяти людской, ни в документах.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Очевидец о таучинах (XVIII век): «...Они наравне
с страною своею крайне дики, суровы, необузданны
и жесточае всех сибирских народов...»
Глава 1ПОЕЗДКА
Вызов к начальству не сулил Кириллу решительно ничего хорошего. За что его будут бить, учёный догадывался: в институте он работает шестой год, имеет должность научного сотрудника, а диссертацию всё никак не защитит. Более того, он никак не выйдет даже на финишную прямую, когда идёт увязка и утряска собранного материала. Три года назад он, по настоянию начальства, обрёл статус аспиранта-заочника. Это, как ему объяснили, необходимо для повышения его — Кирилловой — самодисциплины. Только данная дисциплина у молодого «нэ-эса» не повысилась, и сейчас научный руководитель, он же директор, будет вправлять ему мозги, причём за дело. Кроме того, нависла вполне реальная опасность, что Кирилла переведут на другую тему и диссертацией придётся заниматься не в рабочее, а в личное время.
Нет, Кирилл Матвеевич Иванов вовсе не был растяпой или неудачником, хотя и любил себя так называть. Ближние и дальние его знакомые придерживались иного мнения: внешностью, здоровьем и умом Бог его не обидел, и к тому же, в отличие от большинства людей, он занимался не тем, что нужно, а чем хочет. Многим это было даже как-то и обидно, потому что завидно. Кирилл же полагал, что Бог тут ни при чём. Просто его воспитанием занимались не родители, которых он не помнил, а, в основном, странная женщина — якобы отцова тётка.
На самом деле родство было ещё более дальним, но никто на этом внимания не акцентировал. Она всегда казалась Кириллу очень старой, и лишь много лет спустя после её смерти он сообразил, что бабушка во времена его детства была вовсе и не бабушкой, а женщиной «в полном расцвете». Но какая это была женщина! Ребёнок получал всё необходимое для роста и жизнедеятельности — по минимуму. В смысле количества белков, жиров и углеводов, нужных для нормального физического роста и умственного развития. А вот всё остальное... Ещё в раннем детстве мальчик сильно простудился или, возможно, подцепил какую-то инфекцию. Возникли проблемы с лёгкими, причём серьёзные. Однако хождения по врачам были недолгими. Вместо них — ледяная вода из душа, сон при распахнутом окне или форточке в любой мороз и бег — каждый день. Первые несколько лет она бегала вместе с ним и, кажется, даже не потела при этом. Если ребёнок плакал и грозился умереть «назло тебе», ответ был всегда одинаков: «Пожалуйста! Инвалид мне не нужен!»
Установка у неё была простая: ни в чём, Кирюша, себе не отказывай, чего захотел — добивайся! Но не в смысле выпрашивания конфетки — какое там! Пишешь с ошибками? Значит, будем писать диктанты — вместо телевизора, в выходные, в праздники, в каникулы, будем писать их «до выступления красного пятна на лбу»! И Кирилл писал... У тебя проблемы с алгеброй? Будем решать примеры — пока они (эти проблемы) не исчезнут! И Кирилл решал... Ты подрался с мальчишками возле школы? Нет, твои синяки меня ничуть не волнуют, но ты не смог никого завалить?! Сам ТЫ?!! Значит, отправляйся в секцию или даже сразу в две. От русского и алгебры это никоим образом не освобождает — сам понимаешь... И Кирилл записывался в секции... В восьмом классе он был занят по восемнадцать часов в сутки. Подцепить грипп с температурой казалось счастьем, но он не болел, сколько бы его ни обкашливали одноклассники. Его уже никто не заставлял, но он обнаружил, что, не пробежав утром хотя бы «пятёрку», до обеда не может толком проснуться. В общем, детство своё Кирилл никак не мог считать лёгким и радостным, но со временем осознал, что получил некое преимущество перед сверстниками — этакую беспощадность к себе любимому, способность работать, невзирая ни на что, не уклоняться от неприятных занятий и ситуаций, а превозмогать их...