в старикашка! А чем я хуже?! Вперёд!»
Боевого задора хватило ещё примерно на час. По его истечении стало совершенно ясно, что без лыж тут ловить нечего. Пришлось возвращаться по собственным следам. Выбравшись на финишную прямую, Кирилл вновь увидел вдали фигурку Петровича. Теперь он был почти на вершине левобережной сопки и, похоже, направлялся туда, где должен располагаться тагит. «Что он там забыл?! — раздражённо подумал Кирилл. — Скачет, понимаешь, по горам, как горный козёл!»
Добравшись до палатки, Кирилл первым делом переоделся в сухое — всё исподнее было мокрым от пота. Потом на глаза попался пресловутый свёрток, и он решил посмотреть, что там такое. Развязал ремешок, размотал облезлую шкуру и увидел...
Четыре полуметровых клинка.
Новенькие, не тронутые ржавчиной.
Рукояток нет, голые хвостовики.
«Перекованы из старых автомобильных рессор — во-от над чем всю ночь трудился Громов-младший! Работа довольно грубая, но... Как бы это сказать? Добротная, что ли... И заточка правильная — лишний металл снят на электрическом точиле, осталось только «довести» лезвие вручную, а делать это лучше, когда будет насажена рукоятка. Но зачем?! Этими мачете только сахарный тростник рубить или... Не может быть!»
Увы, Кирилл был историком — археологом с профессионально тренированной зрительной памятью. И эта память мгновенно пробросала перед его мысленным взором добрую сотню подобных клинков — рисунки, фотографии, натура в музейных хранилищах. «Размеры, форма, вес, заточка... Ближе всего южноамериканская макада, а также... „большие ножи" таучинов и мавчувенов! В семнадцатом-восемнадцатом веках они поставлялись в тундру нелегально. Считались очень ценным товаром или престижным подарком. Чёрт побери, но такие тесаки не изготавливаются уже, наверное, полторы сотни лет! Почему и зачем их делают местные?! Не-ет, Петрович, теперь я с тебя с живого не слезу — буду трясти, пока ты мне всё не выложишь!»
Кирилл поднялся на ноги, намереваясь отправиться к снегоходу, совсем позабыв, что старик ушёл на сопку. Впрочем, хуже от этого не стало, потому что...
Потому что ни машины, ни саней у края проталины не было.
Минутой позже выяснилось, что внезапное и бесшумное исчезновение транспорта — только половина смеха. На снегу отсутствовали даже следы!
То есть их просто не было!! Вообще!!!
— Ничего страшного, — сказал Кирилл вслух. — Это у меня глюки. Или какая-нибудь разновидность «снежного бешенства». Надо сварить каши с тушёнкой, попить чаю, и всё пройдёт... как с белых яблонь дым!
Гречки Кирилл навернул почти двойную порцию и запил тремя кружками крепкого сладкого чая. То и другое произвело на его организм, в целом, довольно благостное впечатление. Будущий великий учёный раскатал на камнях свой коврик и некоторое время лежал на нём, глядя в небо. Потом поднялся на ноги и начал поиски.
Следов нигде не было. Никаких. Даже его собственных, словно он и не ходил в верховья ручья. Более того, создавалось совсем уж бредовое впечатление, будто изрядно уже изъеденный солнцем снег восстановился, будто настоящая весна только ещё грядёт, а не заканчивается. Каменистый участок, на котором стоит палатка, вовсе и не проталина — снег отсюда просто выдуло ветром. И холодно...
Всей этой информацией Кирилл просто захлебнулся. Нет, это был, пожалуй, не страх, не паника, не отчаяние — скорее какой-то душевный ступор.
Плохо соображая, что и зачем он делает, Кирилл заложил совсем уж большой круг по долине — от борта до борта. И наконец добился успеха — вдоль левого склона тянулась колея. Или лыжня. Или... как это назвать? В общем, на след снегохода или пешего лыжника не похоже вовсе. «А на что похоже? Наверное, нарты. Прошёл большой караван. Или маленький, но несколько раз». Впрочем, эти предположения были почти фантазией — след оказался довольно старым, а следопыт из Кирилла — никудышный.
Глава 2ДРУГ
Воспоминания о трёх следующих днях у Кирилла сохранились отрывочные. Запомнились только моменты просветлений, когда он принимался что-то осмысленно делать: мастерить снегоступы, рассыпать крупу на пайки, писать завещание для потомков. Интеллектуального расследования и углублённого анализа последних и давних событий никак не получалось. Логика заставляла признать бытование здесь какой-то чертовщины. Именно «бытование» — для туземцев чертовщина как бы обычна, привычна и даже не очень-то интересна. Самое смешное, что в той информации о районе, которую он освоил перед отъездом, для чертовщины тоже находилось место — по умолчанию авторов, по нестыковке текстов, по обилию нерешённых вопросов. С позиций материализма концы с концами упорно не сходились, и душа (или что?) учёного раз за разом соскальзывала, сваливалась, плюхалась в депрессию. И всё это на фоне замерзания — не смертельного, но постоянного и неуклонного. Нет, похоже, современное туристическое снаряжение для такой жизни не очень-то годилось...
Утром четвёртого дня Кирилл вылез из палатки и обнаружил, что снаружи безветренно и солнечно. Он сделал короткую дыхательную гимнастику и наконец ощутил в себе присутствие «второго Я» — того, которое заставляет-таки взять подъём в конце многокилометровой дистанции или встать с татами и продолжить бой, хотя внутренности и мозги давно отбиты. Он разделся на морозе, растёрся снегом с ног до головы и пришёл к выводу, что жизнь продолжается, что он её любит и просто так, пожалуй, не отдаст.
«Один литературный герой, помнится, оказался в каменном веке — с перочинным ножом и зажигалкой в кармане. Автору, наверное, пришлось поднапрячься, чтобы привести ту историю к «хэппи-энду». Я, слава Богу, где был, там и остался. У меня полный комплект снаряжения, есть продукты и оружие. Есть карты и снимки. Что нужно делать? Возвращаться в посёлок, конечно. Это возможно? Теоретически — да. В середине или в конце лета, наверное, дней восемь — десять пути. Как зимой без лыж — не знаю. В принципе, снег в открытой тундре довольно плотный и держит хорошо. Идти можно по санному следу, только на твёрдом насте он, наверное, потеряется. Вообще-то, в посёлке нет ни одной собачьей упряжки — ещё со времён войны. Может, это какие-нибудь колхозники-совхозники из окрестностей? Впрочем, об этом лучше не думать».
С принятием решения жизнь вновь обрела цвет, вкус и запах. Кирилл оценил остатки продуктов: по-хорошему дней на семь. Если питаться впроголодь, то можно растянуть на пару недель. Тушёнка и сгущёнка оказались не очень кстати — по сравнению с концентратами пища, конечно, хорошая, но уж очень тяжёлая. «Патронов у меня полно — можно в дороге охотиться. Вот только на кого? Вообще-то, жизнь вокруг кипит — мышки какие-то бегают, птички чирикают, зайцы в кустах лазают, куропатки летают. Ну, допустим, в лемминга из ружья стрелять не будешь, стоит ли куропатка истраченного патрона — ещё вопрос, а вот, скажем, ворону съесть — милое дело. Вон, кстати, одна сидит...»
И началась первая охота. Причём настоящая — не забавы ради, а для пищи. В том смысле, что добыча позволила бы сэкономить крупу и консервы. Птица оказалась отзывчивой и доброй — после выстрелов далеко не улетала. В азарте Кирилл сжёг два дробовых патрона из полученных в институтской оружейке. Во второй раз облако дроби явно накрыло жертву, но почему-то не произвело на неё никакого впечатления. Тогда охотник зарядил картечь, добытую за личные деньги (товарного чека продавец ему не выдал). Это подействовало — перья полетели в разные стороны. Рассматривая свою первую жертву, Кирилл пришёл к выводу, что, пожалуй, не настолько ещё оголодал, чтобы пытаться употребить в пищу то, во что картечь превратила птицу. «А вот „казённая” дробь, похоже, дрянь. Патроны, наверное, лет десять пролежали на складе и теперь годятся лишь для подачи звуковых сигналов. Гадство: груз и так получается немалый, а придётся их тащить с собой — не выкидывать же! Или истратить на куропаток?»
Душевный подъём, однако, после этого открытия не угас. Кирилл вспомнил, что он, кроме всего прочего, ещё и учёный. Фигня, которая с ним приключилась, со временем, конечно, рассосётся. И придётся объяснять коллегам, почему он побывал рядом с «точками» и даже не посетил их. Отправляться в путь прямо сегодня он не был готов морально, а потому решил-таки залезть на ближайшую сопку с тагитом. Заодно и осмотреться...
Судя по карте, высота горушки составляла чуть меньше полутора сотен метров. Кирилл карабкался на неё часа два, увязая в снегу и рискуя переломать ноги на невидимых под ним камнях. Оказавшись на вершине, он с чувством глубокой досады обнаружил, что выбрал, пожалуй, самое неудобное место для подъёма. Тагит — хитросплетённая груда рогов — оказался на месте. Вокруг него была голая земля, если, конечно, так можно назвать подернутую лишайником щебёнку. По-видимому, снег с вершины сдуло ветром.
Готовясь к экспедиции, Кирилл успел почти наизусть выучить описания этих культовых сооружений, да и пожелтевших фотографий в отчётах сохранился добрый десяток. Так что ничего особенно нового увидеть он не ожидал. И не увидел. Если не считать того, что верхние рога на этой куче были относительно свежими — ветер трепал на них клочки шерсти. Кроме того, оказалось, что с восточной стороны в основании кучи имеется нечто вроде узкого лаза или подкопа. «А вот про это никто ничего не говорил и не писал! На „новодел" не похоже — вынутые камни поросли лишайником почти так же, как окружающие. Попробовать туда залезть?»
Какой-нибудь «чёрный археолог», наверное, так бы и поступил, в надежде быстренько найти «ком» золота или какой-нибудь ценный артефакт, который обеспечит ему безбедную жизнь надолго. Кирилл же был профессионалом и прекрасно понимал, что ничего трогать и никуда лезть просто так нельзя. Уж если производить на объекте какие-то действия, то они должны скрупулёзно документироваться. Всё, что он может и имеет право сейчас делать — описывать, рисовать, фотографировать. Чем он и занялся, позабыв на время обо всех своих заморочках. Внимательно осмотреть окрестный пейзаж он тоже позабыл.