Последнее время выдалось у меня суетным, трудным, какие-то дела, поездки, всякая мишура и мелочь. Временами оч. тягостно и неприютно, совсем не работается. Октябрь пробыл в Ялте, пообщался с Крутилиным2[], Тендряковым. Получил письмо от Гриши, но вот не наберусь духу написать ему, отмеченному высокой наградой[3]. Рад за его сына, который поступил. Молодец! А моему вот еще поступать…
Очень надо бы встретиться, поговорить, отвести душу. А то ведь, знаешь…
Надеюсь, у тебя все хорошо. Идем к финишу, а за ним, наверно, несколько другие заботы.
Передай, пожалуйста, мой сердечный привет Грише и его семейству.
И мой братский поклон твоей очаровательной Нае. И твоей художнице[4].
Будь здоров сам. Обнимаю.
Твой Василь.
11 ноября 73 г.
1 Валентин Дмитриевич Оскоцкий (1931 - 2010) - литературный критик.
2 Сергей Андреевич Крутилин (1921 - 1985) - писатель.
3 В связи с пятидесятилетием Г. Бакланов был награжден орденом Трудового Красного Знамени.
4 Имеется в виду младшая дочь Л. Лазарева Катя.
***
Дорогой Лазарь!
Меня просто убивает мое театральное шествие по Москве, к которому я почти не имею отношения. Я с трудом написал 2 пьесы, одна из которых опубликована в журнале, но никем не поставлена, а другая в подпорченном виде поставлена МХАТом[1]. Остальное - поделки московских театров и их халтурщиков, только дискредитирующих мое имя. Но что я могу сделать? Они даже не всегда обращаются ко мне за разрешением на инсценировку, и я никаких прав на это не имею.
Недавно тоже был в Ленинграде, где на Ленфильме законсервирован фильм и от съемок отстранен режиссер[2]. Причина мне не совсем ясна, знаю только, что нерасположение военного ведомства к повести сыграло здесь не последнюю роль. А ведь была снята почти половина фильма. Ну да бог с ними. Над новой повестью еще продолжаю работать, кое-что переделываю, куда отдать еще не знаю, не буду спешить печатать. Недавно прочитал Гришкин роман, который мне в общем понравился: скрупулезно, честно, местами значительно[3]. Но - боюсь, критика вряд ли будет от него в восторге. Некоторые главы (как, напр., отличная глава с некрологом и подписью) вызывают мысль о цензурном недосмотре, а такое авторам не прощается.
В Москву пока не собираюсь, нет дел, немножко езжу по Неману, хотя погода у нас вынуждает желать лучшей - ветер и холодновато, не всегда солнце. Но на Немане хорошо, не то что в литературе. Журнал со статьей получил, спасибо. Статью прочитал с интересом, так славно ты меня представил детскому читателю, что я сам себя зауважал.
Как-нибудь, надеюсь, встретимся еще, если даст бог и будем живы-здоровы. А пока я обнимаю тебя, дружище, кланяйся, пожалуйста, Гришке, его семейству и своему семейству во главе с Наей.
Будь здоров.
Твой Василь.
25 мая 1975 г.
1 Из воспоминаний Быкова: “Еще когда я жил в Гродно, меня поманили театром. Приехал как-то Андрей Макаеиок, который был депутатом Верховного Совета от Гродненского избирательного округа, захотел с нами встретиться. Мы с Карпюком и Данутой водили его в ресторан, заходили к нему в гостиницу. Он у меня и спросил: “Слушай, почему бы тебе не написать пьесу? У тебя такой драматический материал. Напиши. Если что, я помогу…” Потом меня о том же просили купаловцы, режиссер Раевский, и я невольно поддался искушению, стал примериваться к пьесе. Конечно же, это должна была быть драма на тему минувшей войны. Но я все же не драматург и даже не любитель театра, что, очевидно, и повлияло на работу над пьесой. Когда меня уговорили прочитать свое произведение коллективу Купаловского театра, стало ясно, что шедевра не получилось. Но тут через того же Макаенка поступило предложение из Москвы, из МХАТА: мхатовцы хотели познакомиться с моей пьесой. Познакомившись, заведующий литературной частью театра сообщил, что пьесу необходимо немножко дотянуть, после чего МХАТ может ее поставить. Я взялся дотягивать. Дотягивание длилось чуть ли не целое лето, я извел килограммы бумаги, которую тогда нужно было “доставать”, но мхатовцы обнадеживали - еще немножко!.. Нашли уже и режиссера, молодого и талантливого Володю Салюка. Нашлась и актриса на одну из ролей - жена Салюка, тоже молодая и талантливая. Они приезжали в Гродно, чтобы поработать с автором и помочь ему дотянуть пьесу, которая получила название “Последний шанс”. Наконец, все вроде бы было сделано и меня пригласили во МХАТ на репетицию. И репетиция, и оформление будущего спектакля мне в целом не понравились; мало радости, судя по всему, доставили они и главному режиссеру Олегу Ефремову. Когда я увидел, как “обыгрываются” образы подпольщиков, которые вылезают на сцену и впрямь из-под пола, понял, что из подобных формалистических метафор реалистический спектакль не получится. Так оно потом и вышло <…>
“Таганка” уговорила меня попробовать написать пьесу, на этот раз - симбиоз “Сотникова” и “Круглянского моста”. Я обещал, учитывая сложность задачи; мне дали помощника, который, насколько помнится, все и сделал. Приехав на прогон спектакля, я мало что понял из увиденного. Но должен был через день идти с Любимовым в Минкульт, где после обсуждения будут решать судьбу спектакля - разрешат или не разрешат. Там меня ожидало много нового и даже интересного. Обсуждение проходило в шикарных старосветских апартаментах министерства культуры - с чаепитием, при полном уважительном внимании присутствующих. Обстоятельные выступления ответственных чиновников и их замечания заносились в протокол. Начальник главка восседал мрачной чугунной тумбой, но Юрий Петрович, казалось, не обращал на него ни малейшего внимания. Как, впрочем, и на выступления чиновников. В конце предоставили слово Любимову, который в присущей ему бескомпромиссной манере сказал, что он не мальчик на побегушках у Минкульта и даже у химика Демичева, он режиссер, ставит пьесу уважаемого автора и сделает только то, что сочтет необходимым. А если он чему-то скажет нет, то можете не сомневаться, что мнения своего не изменит, никто не может его заставить. Это его последнее слово. Поздней осенью состоялась премьера спектакля, названного “Перекресток” (“Перакрыжаванне”). Сценография, выполненная знаменитым художником Боровским, представляла собой несколько выложенных крестом бревен, по которым елозили персонажи пьесы. Я молчал. Театралам же этот антураж нравился” (с. 309, 314).
2 Имеется в виду фильм “Дожить до рассвета” режиссеров В. Соколова и М. Ершова (Ленфильм). Премьера состоялась в 1977 году. Из воспоминаний Быкова: “На Ленинградской киностудии сняли фильм на сюжет “Дожить до рассвета” - фильм неудачный во всех отношениях. Когда начиналась работа над фильмом, я несколько раз побывал на “Ленфильме”, поработал с режиссером, но сразу понял, что большого толка не будет. Не тот режиссер. По прежнему опыту я знал, что режиссеру-постановщику необходимы не столько ум и вкус, сколько характер и воля. Умение выбивать и добиваться. Режиссер Виктор Соколов был человек неглупый и честный, но не обладал всем набором необходимых в кинематографе качеств. К тому же у студии не хватало средств, материально-техническая база была ограничена. Вдобавок ко всему подвела погода: прежде времени растаял снег, что для съемок зимней натуры было гибелью. Режиссера отстранили, заканчивать съемки поручили другому, все пошло наперекосяк и завершилось полным фиаско” (с. 300).
3 Имеется в виду роман Григория Бакланова “Друзья” (1975).
***
Дорогой Лазарь!
Очень жаль, что наш последний вечер в Москве оказался таким неудачным… Но мы ждали, я был все время у Володи[1]. Он тебя любит и все внушает мне, что Лазарь оч. хор. человек. Но я это и сам хорошо знаю.
Посылаю тебе повесть[2], будет досуг - почитай. Но особенно не давай другим, разве 1 - 2 человекам - чтобы не зачитали и вообще… Рукопись эта последняя, у меня больше нет.
На том - до встречи.
Обнимаю,
твой Василь.
30.IX.75.
1 Владимир Иосифович Богомолов (1924 - 2003) - писатель.
2 “Его батальон” (1975).
***
Лазарь, дорогой дружище!
Давно уже не слышал твоего голоса, не читал твоих строк. Все собирался написать тебе, да что-то мешало: то дела, поездки, то нездоровье. Вырвали два зуба, да неудачно, в женский праздник, совпавший, на беду, с двумя выходными, сижу дома и маюсь от боли, прикидывая, сколько еще маяться до открытия поликлиники. И вот я в таком состоянии пишу тебе.
После долгого перерыва получил письмо от Володи, который ругает меня (кратко, но энергично) за мою киномягкотелость. Ругает поделом, но у нас разные выходные данные в кино, и я не могу действовать так, как действует он[1], хотя все мои фильмы получились сопливые, смотреть нечего. И еще он сообщает о том кислом выражении лица московского читателя, с каким он ознакомился с моей повестью[2]. Главная причина, как Володя сообщает, - языковые небрежности, о чем шла речь даже на Совете по белорусской л-ре в ЦДЛ в феврале. Но я склонен считать, что дело тут не в языковых небрежностях (которых, конечно, хватает в повести), дело, наверное, в другом. Появился случай безболезненно (перед начальством) куснуть Быкова, и это воодушевляет моих критиков, последнее время лишенных этой возможности. А Володя еще пеняет на меня за то, что я недостаточно прислушиваюсь к критике…
В настоящее время ничего не пишу и не хочется. Военная тема неисчерпаема, и в ней еще нашлось бы что сказать мне, но чувствую, где-то она изживает себя морально в народе, особенно после таких триумфальных и официальных юбилеев, как в прошлом году, читатель отворачивается, хочется чего-то другого. Но для другого нужна гораздо большая степень правды, чем та, которой обладает л-ра сегодня.
В Москве давно уже не был, надо бы подъехать, без дел, так просто. Но сперва надо сладить с зубами.
Во втором номере “Д. Н.” прочитал рассказы Г. Б.[3]. Трудно все-таки нашему брату переходить на партикулярные темы. Хотя когда-нибудь и придется. И непонятно, по какой причине Гр. отвернулся от меня… Жаль, конечно. Мне оч. жаль!