ого вправо (чересчур вправо). Для “злобного старикана” (см. статью) остается “одиночная камера знания” - по И. Эренбургу. Беспомощного или запоздалого знания…
Очень бы хотелось повидаться. Валя Оскоцкий что-то замышлял в этом роде. Но после комедии с моим награждением[5] я отказался от поездки. Больно гадко все это выглядит. Особенно если сопровождается такой вот реакцией у нас, в Белоруссии. Да и в Москве, думаю. Потому что эти наши связаны воедино. Не то что лопухи-демократы. Те, которые без кавычек, разумеется. Ирина меня все время тормошит: пригласи Лазаря с Наей в гости. Конечно, я всей душой - да. Но сомневаюсь очень: при их занятости?.. Да при нынешней стоимости билетов?.. Стоит ли овчинка выделки?
Дорогие и милые наши Наечка и Лазарь, мы любим и помним вас. Кроме и больше в Москве у нас никого нет. Очень-очень будет несправедливо, если на том все кончится. Будем, однако, надеяться. Хоть - на авось!
А пока мы вас обнимаем. И очень желаем быть здоровыми (обязательно), счастливыми (по возможности), благополучными (в меру доллара США). И время от времени давать знак о себе.
Василь. Ирина.
17 октября 94 г.
P. S. Редактуру этого письма устроила Ирина.
В.
1 Речь идет о романе Г. Владимова “Генерал и его армия”.
2 Речь идет о романе “Эрон” Анатолия Королева, опубликованном в “Знамени” (1994, N7 - 8).
4 Быков здесь сделал следующую сноску: “Это место опротестовала Ирина. Потребовала зачеркнуть (уточнить и не ныть). Ей стыдно (неприятно). Мне же нет” (курсивом вставки Ирины Быковой)
5 Орденом Дружбы.
***
Дорогой Лазарь!
Посылаю тебе мою злосчастную статью, надеюсь, ты разберешься в белорусском. Может, надо бы перевести, но я очень сомневаюсь, что все это дойдет до тебя - обычно сейчас не доходит. Прежде, перлюстрировав, оригинал посылали адресату, теперь пожирают с потрохами. И - без следа.
Жизнь стала сволочная во всех отношениях и, кажется, все ухудшается. Во всех отношениях, не только в экономическом. Я написал статью о коммуно-фашизме, как новой стадии нашего коммунизма, - не знаю, даст ли “МН”. И хотя бы - дошла ли до них. Послал (в январе) рассказ в “Литературку” - не получили до сих пор. У нас напечататься уже негде, снимают редакторов (в т. ч. и редактора, напечатавшего эту статью); литературные издания постепенно доходят. Как и у вас, впрочем.
Одна лишь радость - весна. И то в перспективе. Потому что в действительности - холод, дождь и снег. Но когда-нибудь зазеленеет же травка…
Вот бы только дожить.
Пимен Панченко[1] не дожил. Похоронили на той неделе…
Сердечно обнимаю вас с Наей и - будьте здоровы.
Василь и Ирина.
10 апреля 95 г.
Журналы передам оказией.
В.
1 Пимен Емельяновым Панченко (1917 - 1995) - белорусский поэт.
***
Дорогой Лазарь!
Как я и предполагал, в Берлине мы не встретились, вылетал я домой из Франкфурта, Берлин остался в стороне. Поездка моя была, хотя и трудная, но интересная - сделал круг на авто по западу Германии, побывал в нескольких маленьких городках, которые там воплощенное чудо. Кирхентаг[1] проводился в Гамбурге, там мне пришлось выступить (3 мин.). В общем, все хорошо.
Прочитал твою рецензию в “Литобозе” - спасибо тебе за добрые мысли и добрые ко мне чувства. Читал в “Литвестях” твой отрывок об Адамовиче - спасибо и за него. Жаль бесконечно его - хоть плачь. Бьюсь здесь над установкой надгробия в Глуше - тяжкое это дело… Но все-таки надеюсь, что к сентябрю кое-что сдвинется.
Лазарь, мне Карлос говорил, что звонил тебе относительно нашего Конгресса. Мероприятие это - не бог весть что, особенно в наше время, но м. б. ты решишься и подъедешь. Будет все на Ислочи, в лесу, - содержание, питание. Только вот дорогу мы не сможем оплатить полностью (лишь 50%). Все проводит белорусский Пенклуб, которого я президент. Приглашаем из Москвы тебя и Валю Ос. Это в самом конце августа. Ну, а о своей жизни что тебе написать - сволочная жизнь во всех отношениях. Сволочизм этот усугубляется еще тем фактом, что совпал он с нашей, скажем так, - немолодостью, т. е. старостью. В молодые годы было не лучше, но тогда был запас прочности, которой теперь с гулькин нос.
Вот написал письмо и не знаю, как посылать - на какой адрес. Письма просто исчезают в черной дыре охранки… Телефонные переговоры стали выше возможностей. И все-таки хочется знать, как вы? Как Ная? Как дочки-внучки? При случае, может, черкнешь? Хоть изредка…
Я тебя обнимаю, Ирина присоединяется. Целуй от нас (и за нас) Наю.
Сердечно - Василь.
25 июля 95.
1 Общегерманский евангелический церковный День.
***
Лазарь, дорогой дружище!
Рады были получить от тебя эпистолярную весточку, т. к. твой звонок в мое отсутствие очень встревожил Ирину (голос!). Хотя представляю, каково тебе среди этих смертей и горя. Я в это время был в Германии, немецкие друзья пригласили для отдыха и м. б. лечения. Но вместо того и другого угодил (неожиданно, т. к. из Беларуси никто не приехал) на симпозиум по правам человека, где, сам понимаешь, было не до отдыха. С. Ковалева[1] оттуда увезли с инфарктом в Москву, я, слава Богу, доехал до Минска своим ходом. Нервное это дело, такие симпозиумы. Я не политик и всякий раз подчеркиваю это, где только возможно. Но иногда не сдерживаюсь, когда не позволяет совесть, элементарная порядочность. Потом всякий раз сожалею о том. Тем более, что у нас уже стало просто невтерпеж. Во всех смыслах. Вот намереваемся устроить какое-либо мероприятие в честь 70-летия Саши, но на какие шиши? Сорос изгнан, всякая другая помощь из-за рубежа блокируется, кислород перекрывается по всем направлениям…
Спасибо тебе, дружище, за хорошую статью обо мне, теперь у нас уже так не пишут. Пишут иначе. О публикациях и говорить не приходится. Пытался кое-что издать на последние крохи Сороса, но, увы! Не выйдет и это. Впрочем, все это перестает уже интересовать. Как и литература в целом. Тем более - такая литература. Современная. Постмодернистская. Но что взамен? Вот это проблема…
Спасибо, дружище, за приглашение в Москву. Как-нибудь воспользуемся им. Возможно, в ближайшее время. Надо же (пора!) подводить итоги. Хотя бы в такой форме. Форме прощания, что ли.
Вот такие дела.
Письмо отправляю на авось; может, дойдет, а может, и нет. Поэтому на днях позвоню. Все-таки мы тревожимся: как со здоровьем, Лазарь?
На этом обнимаем вас обоих.
Будьте, дорогие наши.
Ваши Василь и Ирина.
27 июня 97 г.
1 Сергей Адамович Ковалев - правозащитник, бывший политзаключенный.
***
Дорогие Лазарь и Ная!
Вот уже почти неделя, как мы здесь - на чужой земле[1], вдали от родины, среди незнакомых людей. Первое впечатление - весьма недурно! Ирина считает, что даже очень хорошо. Я не спорю.
Встретили нас хорошо, поселили. Квартира маленькая, однокомнатная, но в ней все есть, даже сауна. Район - новый, в самом конце города, дальше лес и рядом (в 500 м) залив. Правда, залив хорош издали, с яхтами и островами. Вблизи же таков, что намочить руки не хочется.
Есть и некоторые неожиданности.
Я полагал, что здесь будет тишина и покой, что тут до меня никому дела не будет и я буду работать. Увы! Сразу же пресса, интервью и вопросы типа: что Лукашенко? Он вам позволил уехать? Почему вы избрали для эмиграции Финляндию? И когда я заявляю, что я не эмигрант, у них вытягиваются лица. Вот и пойми людей.
И все-таки надо работать. Только в этом случае наше пребывание здесь обретет какой-то смысл. Иначе зачем? Лишь бы не подвело здоровье… (И не только в этом) (О каком “смысле” речь? - По-моему, в бессмысленности его (смысла) не меньше.)
А вообще Suomi - это благословенная земля. Вы обещались наведать нас. Ждем. Alkaa unohtako (элъкяя унохтако - финн.). - Не забывайте.
Ну вот, мое письмо обрело научный аппарат - но это частный взгляд Ирины. Кроме, разумеется, приглашения. Было бы здорово, если бы и вы здесь оказались.
Не записал ваш индекс, посылаю без. Авось дойдет.
На всякий случай - наш адрес:
V. Bykov, Kalkkihiekantie 2c, 32
00980. Helsinki-98 Finland.
тел. 341 - 23 - 12.
12.VI.98 г.
1 Это первое письмо Лазареву из Финляндии, куда Быков с женой уехал по приглашению финского ПЕН-центра.
***
Дорогие Наечка и Лазарь!
Прежде всего - с днем рождения, милая Надежда Яковлевна, с новыми радостями - от мужа, дочерей, зятьев, внучек и внуков, а также правнуков-правнучек. Ну и от жизни в целом, что само собой разумеется.
Мы уже третий месяц в краю далеком, краю северном и - ненашенском, что очень важно. Отчасти это не симпатично, зато чрезвычайно прагматично. Правда, все больше начинает оглушать всеобъемлющая тишина вокруг, которая, разумеется, только с непривычки досаждает, особенно по причине безъязыкости. Но в общем это благо, так как в здешних краях является нормой. В воздухе разлит аромат индивидуализма; коллективизмом нигде не пахнет, что для нас, людей из коммунистической казармы, несколько непривычно. Но будем привыкать. Возможно, потом придется отвыкать, что, разумеется, чревато определенными издержками. Но что делать! Вся наша жизнь - сплошные издержки.
Зато я, как нигде и никогда прежде, погрузился в работу. Написал небольшую повестушку[1], уже перевел ее на русский и еще - как видите, овладеваю новой техникой, которую поименовал ЖИВОГЛОТОМ[2]. Доставляет определенные удобства, но и пожирает усилия вместе с нервами, и я начинаю порой завидовать тем писавшим, которые это делали гусиными перьями. И вроде неплохо получалось, чего не скажешь о многих из их кнопочных потомков. Что получилось у меня посредством кнопок, пока не представляю. Ирина критикует, но разве можно в таких вещах доверять женщине? Как и в любви. Как свидетельствуют некоторые специалисты, именно в последнем она чаще всего ошибается. За то ее бог и наказывает чаще мужчин.
Но если на трезвую голову, то возможно, она - Ирина - и права.