Кроме такой «игры на публику», предполагал я поиграть «ваньку» и будущим «боевым сотоварищам по секретности».
Ситуация-то тёмненькая. Куда точно идём — неизвестно, зачем — не сказано. Чего на месте ждать — непонятно. Одно дело — «подай-принеси», другое — если резать кого. Почему служилые штатских в спецоперацию втягивают? Там всё так просто, что никакой подготовки не требуется? А начальство, того, не ошиблось ненароком?
Я понимаю: конспирация, секретность, «чего не знаешь — про то не проболтаешься»… Но мне ж людей вести! Да и самому интересно. Вот прикинусь «пеньком на посылках» — мне не жмёт, а, может, и разузнаю чего.
Но… «бздынь» прямо сразу случился — Гостимил всю эту игру поломал. Он-то меня знает. Указал нам двор, где встать, и сразу же в избу. Откуда немедленно явились ещё два наших попутчика.
Один — довольно молодой крупный парень с несколько глуповатым круглым лицом, лет двадцати пяти. Звать Поздняк. Судя по имени — поздний ребёнок. Ещё говорят: «поскрёбыш». Судя по ухваткам и возрасту — княжий гридень из младшей дружины. Невысокого полёта птица. Да ещё и хромой. Правое колено не гнётся.
Ноги у кавалериста — самое беззащитное место. Если пехота обезноживает от маршей, от худой обувки да от сырости, то конные воины — от падения с лошади и ранений в ноги. Именно по ногам конников чаще всего и бьют.
Позже из разговора выяснили: точно, попал коленом под удар палицы. Раздробленное колено срослось, но не гнётся. Соответственно, комиссован по ранению.
Второй существенно старше, лет под сорок. Чуть пониже и сильно ширее. Назвался Борзятой. Как-то такое имя да с такими габаритами… смешно.
Потом присмотрелся: а он и вправду двигается легко и быстро, «борзо». Видать, смолоду и вовсе шустёр был. Да и нынче не соня. Есть типаж такой: «весельчак злобный». Всё бы шутки шутить да веселиться. Только шутки как-то злые получаются. И — болезненные для окружающих.
Мы и вылезти-то из саней едва успели. Подходят они:
— О, гости долгожданные доплелися! Где ж вы себе таких кляч-то набрали? Они ж не для езды, а для еды. А и сами-то, глянь-ка, в вожжах путаются, в постромках заплетаются. Вот же послал господь неуков да бестолочей. Это у тебя что?
Борзята тычет пальчиком Николаю в грудь. Николай, естественно:
— Где?
И опускает глаза. А Борзята хватает его двумя пальцами за нос и, крепко сдавив, начинает выкручивать. Шутка старая, может быть и смешной. Весь вопрос в мышечном усилии и продолжении. А продолжение идёт такое: выкручивает и тянет, сбивает на колени, бьёт по уху и, хохоча и вытирая обсопливленные пальцы об Николаево плечо, поучает:
— Ты, баран земский, шапку снимай, когда перед княжьими стоишь. А то и без шапки, и без головы останешься. У-ё!
Последнее — его реакция на моё присоединение к общему веселью.
«Смеяться над людьми, которые не понимают шуток — садизм» — международная мудрость.
Добавлю: «…а глупых шуток — садизм в особо извращённой форме».
Не люблю садистов-извращенцев. Ну и «на» тебе больно.
Они во двор выскочили налегке, в одних кафтанах. Я от него с правой руки оказался. Пока он её об Николашку вытирает — бок у него не закрыт. А посошок у меня в левой — ему не видно. Я и воткнул. В его печень. От всей души и с доворотом на месте. Пробить всерьёз такую тушу дрючком из такой позиции…
Реакция у него хорошая: Борзята ручкой махнул — я в сугроб улетел. Пока выбрался да личико своё белое утёр… Слышу Гостимил раскудахтался как наседка над яйцом:
— Постойте! Люди добрые! Братцы! Православные!
Гостимил лепечет, Николай на четвереньки вставать собирается. Над ним этот… Борзята стоит, в правой — нож засапожный, в левой, опущенной — кистень на ремешке болтается. Очень даже близко от Николаевой головы.
На полдороге к крыльцу Поздняк. Завис. Он-то и сам хромой — ходит медленно. И доходит до него… с опозданием: только начал ножик доставать. Вокруг — мои. Уже оружие у всех наголо, и Чимахай начинает потихоньку топорами мельницу свою раскручивать.
Постояли, посмотрели друг на друга…
А оно мне надо? — Оно мне не надо.
— Слышь, дядя, ты свою ляпушку-то с руки-то скинь. Не люблю я, когда железом по голове ляпают.
— А ты кто такой, чтобы мне об твоей любови печалиться?
Тут от сарая Гостимил руками машет:
— Борзята, да я ж тебе сказывал! И про Марану, и про «росомаха», и про кузнеца. Это ж он и есть — пасынок Рябиновский! По прозванию «Зверь Лютый».
— Вона чего… А Рябина где?
— Рябина во садочке растёт. А Аким Яновичу нездоровится. По делам мелким, простым да неважным он меня посылает. Меня Ванькой звать. С Пердуновки я. Деревенька такая есть — Большие Пердуны. Не слыхал? Кистень-то сбрось. Или как? Бить тебя?
Потихоньку продвигавшийся с поднятой вертикально и оттого выглядевшей совершенно неопасно, рогатиной в руке, Сухан развернулся в стойку за левым плечом Борзяты. Опустил наконечник и взял «на руку».
Тот скосил глаза, оценил диспозицию и выпустил из руки ремень, на котором болтался кистень. Железяка ляпнулась в снег.
Почти сразу же лицо его приняло обычный ухмыляющийся вид, злой цепкий взгляд заменился игриво-весёлым. Сменился и темп речи, и интонация. Он начал балагурить:
— Ой, а мы уж ждали-ждали, очей не смыкали, всё думали-гадали, на дорогу выбегали… Что ж это наши друзья-сотоварищи, спутники-попутчики не идут, не бредут, не едут. Иль беда кака приключилася, или девка красная повстречалася…
— Пойдём-ка лучше в дом, поговорим по делу.
Разговора не получилось: мужик битый и сторожкий. На все мои вопросы:
— Что, где, когда, чего и сколько?
Нагло улыбается и отвечает с чувством глубокой загадочности и бесконечного превосходства:
— Придёт время, узнаете.
Ну и я на все его вопросы — аналогично:
— А оно тебе надо? Перетопчешься.
Сплошная конспирация с непрерывной проверкой на прогиб.
Естественно, стандартный наезд по теме безбородости. Наезд, с подачи Борзяты, попытался реализовать глуповатый Поздняк.
Шутки шутить хорошо гуртом. Вот старшой подручного и подтолкнул. Только шутёж этот сходу перешёл во встречный, публично заданный, вопрос затронутого не по делу Ноготка. Вопрос мне:
— Господин, а ты не знаешь какой-нибудь новой пытки для сломанного колена?
— Нет, Ноготок. Насчёт колена не знаю. Но можно и ступню поломать. Штука такая есть — «испанский сапог» называется.
И начинаю громко, внятно объяснять своему личному палачу — что помню по теме. Ноготок, естественно, задаёт уточняющие профессиональные вопросы, я тычу лёгонько дрючком в обсуждаемую лодыжку шутника-поскрёбыша. Стремлюсь, понимаете ли, к наглядности и доходчивости. Детсадовского уровня.
«— Мальчик, ты школьник?
— Не, тётя, я — садист.
— В смысле?!
— В садик ещё хожу».
Поздняк открыл рот, закрыл, побледнел и больше в эти игры не играл.
Гостимил замолк с самого начала… Так-то он шестерит перед Борзятой, но моих подкалывать… смущается. Про клизму, что ли, вспомнил?
Сам Борзята вздумал подразнить Ивашку. Так это, по-детски. Углядел завёрнутую в тряпки саблю, ухватил её и начал дразнить:
— У-тю-тю! На что вознице метёлка в ножнах? Дорогу перед конями подметать?
И давай убегать. «Не догонишь, не поймаешь…» Ну, чисто детишки расшалились. Точно: в молодости резов был. Но когда он клинок из ножен вытянул да увидел… Пока понятие «гурда» с понятием «возчик» пытался в сознании совместить — «возчик» его догнал. И по уху приложил. «Не трогай чужие игрушки без спроса».
Ну и я, между делом, дядю уел:
— То нам говорили: приказчики купеческие идут Деснянские торги повысматривать да товары попоказывать, а то дурень борзый кричит: «Мы — княжьи! Мы — княжьи!». Главного приказчика по уху бьёт, шапку снять велит, на колени ставит. Слышь, Борзята, может у тебя и княжьи хоругви припасены? Так ты дай. Поднимем над тройками, как в крестный ход, да пойдём весело. Чтоб народ знал. От какого князя мы посланы.
Дядя морду покривил, будто кислого наелся, но крыть нечем — заткнулся. Тоже мне, конспиратор святорусский.
Поутру, ещё до света, выкатились на Десну и в три тройки резво побежали вниз. Едем.
«Мы едем, едем, едем
В далёкие края.
Хорошие соседи,
Счастливые друзья».
Ну-ну… Насчёт «хороших» и «счастливых» я бы так уверенно говорить не стал. Посмотрим, как-то оно будет… Что-то мне на душе тревожно.
Глава 178
Ровно год назад вот также везли меня по льду реки на юг. Только не с северо-востока, как сейчас по Десне, а с северо-запада — по Днепру. Я был глупый, больной, ничего не понимающий попаданец. От непонимания, от страха неизвестности пытался наглеть. Весь был битком набит гонором и иллюзиями:
— Да мы…! Да такие крутые…! 21 век! Человек на Луне, трактор на Марсе…
Фигня это всё, здесь это — неправда. Вот мне правду-то и вбили. Как вспомню — так вздрогну. Вспомню Юльку-лекарку с её суетливостью, Степаниду свет Слудовну с её монументальностью. Суховатого «правдовбивателя» Савушку с палочкой и, конечно, Хотенея Ратиборовича… Моего господина, хозяина, любовника… Его весёлый, куражливый взгляд, его горячие, жадные, сильные, хозяйские руки на моём теле… Повелитель и владетель… Постоянное, не резкое, но непрерывное ощущение ошейника — символа моего подчинения ему, символа его власти надо мной…
Тьфу-тьфу-тьфу. Только бы не встретиться. «Воля господская над тобой…» — больно в меня это вбивали. И вбили — крепко. Увижу, прикажет… и пойду как те детишки из Гамельна за дудочником. Послушно и с радостью. Второй закон робототехники никто не отменял.
Умом понимаю, а душой не принимаю. Сам себе доверять не могу.
Нафиг-нафиг, бог милостив, авось, не встретимся. Не думать, не вспоминать. Лучше — выспаться. Впрок, как Сухан делает.