ском беретике на седых волосах, собранных, по случаю игры, в тощий белый пучок. Обернулся на Щагина. Тот вёл себя как дерево: двигался невпопад, руками размахивал, что-то шептал под нос…. Как будто одной полноты мало, чтобы не походить на волейболиста от слова совсем. Дав сигнал судье о тайм-ауте, Гусев подошёл к Щагину и на ходу, без замаха, заехал ему в челюсть.
— Слабак! — Не сказал, а выплюнул связующий, — от старухи мяч не смог взять!
Щагин шмыгнул и разревелся.
— Я не виноват! Это… это… это… бабушка…
Призракам не нужны ни скорость, ни техника, ни физические данные, чтобы играть. Сила и сложность подачи зависит от степени вины, которую испытывает перед мёртвым соперником живой игрок. От степени обиды, с которой ушёл на ту сторону умерший. Настоящих волейболистов в лиге призраков ждут с распростёртыми объятиями — хорошая техника и физическая подготовка дают большую фору. Но решающим фактором для приёма в команду всегда была связь с потусторонним миром. Именно она дала место в лиге таким спортсменам, как толстый, но шустрый Щагин, медлительный, но с мощным ударом Якушев, не слишком техничный Васильчиков или поздно пришедший в волейбол Гусев. Воротилы от бизнеса зарабатывали миллиарды, снимая и показывая матчи, в которых игроки боролись за очки не друг с другом, а с призраками прошлого, чужого или своего. Последнее было особенно интересно — букмекеры принимали ставки буквально на каждую подачу, а не только на сам факт, будет ли в команде соперника «свой» призрак. И сейчас Щагин своей истерикой отрабатывал миллионы просмотров, лайков и гонораров.
— Соберись! — Гусев сделал замах, но бить не стал, со злым удовлетворением наблюдая, как съёжился напуганный либеро, — это всего лишь мёртвая старуха! А ты живой, взрослый мужик!
Щагин посмотрел на связующего так, как будто впервые увидел. Будь это профессиональная лига, Гусев бы просто отправил либеро на скамейку, поставив вместо него второго блокирующего, и они спокойно играли бы дальше по классической схеме пять-один. Но в этой игре были свои расстановки, только шесть человек и никаких замен. Вокруг собралась вся команда, и надо было срочно что-то решать.
— Чего уставились? — Гусев накинулся на остальных, — заборы ставим! Там половина игроков — ручные! Поджигаем шнурки, зачехляем, атакуем волнами!
Пименов покачал головой, но ничего не сказал. Развернулся вместе с другими и вернулся в свою зону. Только Щагин остался на месте — он сегодня не игрок. Насчёт тактики связующий скорее всего прав, а насчёт остального.… Играть против незнакомых белёсых фантомов, отрабатывая чужие ошибки, отбиваясь от неведомых обвинений, — ещё куда ни шло. Но когда соперник буквально выводит из игры одного из живых, а бывает, что и двух, и заменить их нельзя… А ведь чем выше рейтинг команды, тем больше вероятность встретить среди гостей кого-то из «своих».
Свисток. Жёлтый светящийся шар планером полетел к сетке.
Диг
Катя танцует. Нет, не так — она заполняет всю сцену, разрезает её, ураганом закручивает вокруг воздух, свет прожекторов, внимание зрителей. Каждую молекулу, каждый атом, волну, частицу. Словно маг, она создаёт целый мир, погружает в него, влюбляет, а затем разрушает. Заставляет чувствовать всё: любопытство, восхищение, радость, гнев, печаль, скорбь. Поджигает, раздувает, тушит, замораживает, уничтожает, возрождает и влюбляет снова. Отдавая себя целиком, она живёт здесь, только здесь и только сейчас.
Сергей сидит за одним столом с остальными членами жюри. Почётное место для спонсора, всего лишь дань уважения к его фирме, и только. На судьбу конкурсантов он не влияет, и не хочет этого — просто не нашёл другого способа вырваться с работы. Недопоставки, претензии, совещания, встречи. Недавно он выбил из отдела маркетинга программу по поддержке талантов, убедил, что имя фирмы, связанное с меценатством, станет лучшей рекламой. И всё только для того, чтобы порадовать Катю, заслужить её улыбку, благодарный поцелуй. Он ведь совсем не разбирается в танцах: для него что вальс, что шаффл — на одно лицо. И сколько бы девушка ни пыталась его учить, показывать непохожие движения, совсем разный ритм, единственное, что смог понять Сергей: некоторые танцуются в паре, а некоторые — нет.
И всё же он нашёл выход, как перестать чувствовать себя совсем уж чужим на этом торжестве искусства. Сколько бы ни говорилось о голодных художниках — деньги нужны всем. Особенно фестивалям и конкурсам. Хорошо, что у него своя фирма. Прекрасно, что можно прикрыться спонсорскими делами и свалить от всех дел к своей Кате. Полюбоваться ею на сцене, поймать завистливые взгляды, и восхищённые тоже. Он немного ревнует её к этой жизни, к сцене, к этим взглядам, но мирится, а как же иначе?
Приходится ставить оценки. Так, для прикрытия, ведь он не разбирается в танцах, он просто спонсор, балласт за столом. Обычно он срисовывает оценку кого-то из соседей или ставит нечто среднее, для маскировки. И вот, Катя закончила выступление, но в целом свете не найдётся сухих цифр, достойных его драгоценного Лучика. Только взгляды жюри отчего-то сердиты, они медлят с оценками, словно чего-то ждут. Смотрят искоса, упрекающе. Конечно, он хочет ей победы, разве это запрещено? Но нет, он не станет ни на кого давить, хоть он и спонсор.
Он мог бы поставить ей не только высший балл, а собрать все звёзды с неба. Разве может что-то значить простое число? Её талант пробьется и так, ведь даже Сергею он очевиден. Он тянет руку к экрану и ставит «один», и теперь никто не сможет обвинить его в предвзятости. Он не видит, как удивлённо кривятся, взлетая, брови соседей, как один за другим, каждый из них, занижает следом и свою оценку тоже.
Пока не видит.
Стопка
Всхлипывания в раздевалке никак не прекращались. Пименов влил в Щагина уже полбутылки, но чем больше водки оказывалось в добродушном пухляше, тем длинней и бессвязней становилась его история.
— А я так злился на неё, так злился! Ну вечно же не вовремя звонит! Каждый день! И болтай с ней три часа о какой-то фигне!
Васильчиков успокаивающе похлопывал либеро по плечу. Якушев сидел с другой стороны, теребя снятый с одной ноги наколенник и молча слушая. Михеев стоял над ними, опёршись на шкафчик, время от времени кивал и прикладывался к бутылке. Пименов руководил процессом, задавая наводящие вопросы и следя за уровнем водки в крови каждого.
— Ну вы же знаете этих стариков! — продолжал Щагин, — это покажи, то расскажи, это купи, то почини, здесь помоги, девушку найди, на выходные приедь… а у меня своя жизнь!
И только Гусев спокойно переодевался в дальнем углу.
— Я её постоянно сбрасывал! Сбрасываю — а она звонит! Я говорю: я занят, — а она опять звонит! Я снова сбрасываю!
Собрав вещи, Гусев хлопнул дверью шкафчика и быстрым шагом отправился на выход, мимо пьяного сборища уставших игроков.
— А потом номер незнакомый какой-то… я говорю алло… а мне говорят… говорят… нашли… три дня дома лежала… мёртвая…
Невнятная речь с жалобными всхлипываниями перешла в пьяные слёзы.
— Ревёшь, как баба, — бросил на ходу Гусев.
Что-то больно врезалось в плечо. Это Пименов перегородил дорогу. Наклонился, сверля глазами, почти в упор.
— Какое же ты дерьмо, Гусев…. — тихо, но чётко прошипел он. — Связующий от Бога, а как человек — дерьмо.
Словесная подача попала в блок. Тот даже бровью не повёл, только посмотрел на помеху снизу вверх. Но так, как будто это он был выше. И правее.
— Да ну? — хмыкнул Гусев, сузив серые глаза. — Я что, один за деньги играю? Всем платят. И тебе, и Щагину. Так чего истерить? Здесь раздевалка, трибуны со зрителями остались там.
Связующий указал в сторону площадки, и, в полной тишине, не замечая тяжести пяти пар глаз, вышел, захлопнув за собой дверь.
Дужка
Дома так темно и тихо, что Сергей решает — Катя ещё не пришла. Не включая ламп, кроме одной, устало стягивает ботинки, кидает в угол, проходит на кухню. Ставит на стол бокал, поворачивается к графину, и вздрагивает: у открытого окна спиной к нему неподвижно стоит тусклая тень.
— Лучик? — Растерянно говорит он. — Что ты… Я думал, ты ещё там.
Штора, тронутая ветром, кажется живее женской фигуры рядом. Тикают часы на стене — их подарила тёща на свадьбу. Слишком громкие, с глупыми вычурными вензелями, совсем не вписываются в интерьер, но не обидишь же Катину маму. Глядя в черноту ночи, покрытую россыпью ярких точек чужих окон и уличных фонарей, жена произносит:
— Конкурс закончился.
Всё так же, стоя спиной к нему. Не голос — шелест, отчуждённый, глухой.
— Разве? Первый тур только… — слова застревают, как чёрствый сухарь. Что-то не так.
Почти пируэт. Яростный, резкий, но всё же танцующий разворот. Сначала кажется, что её глаза светятся, но это горящая в коридоре лампа отразилась в слезах.
— Первый тур! И последний! Как ты мог?!
Тонкой женской рукой гнев сметает бокал со стола. Тот извергается осколками, столкнувшись с плиткой на полу.
— Мог что? — злится Сергей. — Я там был! Ты хотела, чтобы я пришёл, и я нашёл способ!
— Один балл! Как ты мог поставить один балл из десяти? Думал, я не узнаю, кто меня засудил?
Место в жюри для спонсора. Он забыл сказать Кате, посоветоваться. Можно было не приезжать, справились бы и без него, но другого повода выбраться с работы не нашлось.
— А сколько я должен был поставить? Десять? Чтобы все решили, что я купил своей жене этот конкурс?
— Зато теперь все решили, что твоя жена — неудачница, которую муж хочет запереть дома! Из первого тура вылетают только школьницы-неумёхи, ты мог поставить хотя бы два! Два! Два… два… два… из десяти… этого бы хва…тило…
Последние слова не разобрать — они захлёбываются, тонут в слезах. Катя закрывает лицо руками и падает на колени, в осколки.
— Кать… ну прости… я не знал… не подумал, что вообще повлияю… — Сергей пытается её поднять, прижать к себе, удержать содрогающиеся от рыданий плечи. — Это всего лишь дурацкий конкурс, будут другие… ну, Кать…