Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Олесю подняли и вывели из камеры. Привели в какой-то кабинет, где усатый коренастый мужчина в форме принялся что-то спрашивать. Олеся смотрела сквозь него - как рыба в аквариуме. Молчала.
"Ты меня понимаешь?" - написал усатый на листе бумаги.
"Нет", - ответила Олеся руками.
Брови мужчины удивлённо поползли вверх, он пожал плечами, посмотрел на девушку с плохо скрываемым сочувствием, снова взялся за ручку и бумагу. "Как тебя зовут, где ты живёшь?"
"Олеся".
"Адрес?"
"Я не помню", - соврала она.
"Что произошло?"
"Где моя собака?"
Усатый покачал головой. "Понятия не имею, Олеся. Так что с тобой произошло?"
Ничего, хотела ответить она, просто меня повязали менты, когда... когда... Это у вас спрашивать надо, что произошло.
Уставилась на выжженное на столешнице пятнышко. Сглотнула. Поморщилась от резкой боли в груди, ссутулилась.
"Олеся, я помочь хочу. Но не знаю, как. Давай налаживать контакт?" - написал усатый.
"Что я такого сделала? - накарябала Олеся внезапно ослабевшей рукой. - За что меня сюда приволокли?"
"Люди на улице приняли тебя за сумасшедшую. Их можно понять, учитывая твоё поведение. Ты помнишь?"
Она кивнула. Помню... а что толку? Задумалась на мгновение: рассказать или нет...
"Можешь объяснить, что произошло? Ты потерялась? Тебе плохо? У тебя ведь родные есть? Как с ними связаться?"
Олеська молча встала из-за стола, сняла куртку, расстегнула рубашку. Усатый глядел недоумённо. Уши у него были красные.
- Смо-от-ри, - разлепила губы Олеся, обнажая левую грудь.
По столешнице ползала муха. Медленно так и бесцельно. С карандаша до кипы бумаг, потом по рукаву усатого. Олеся зацепилась взглядом за часы на запястье, как бы отделённого от тела белой манжетой, да так и не смогла отвести глаз. Стрелки показывали восемь. Восемь утра.
* * *
Неудивительно, что её моментально отпустили. Как смертельно больную. Она, наверное, таковой и являлась по определению... Странно было смотреть на доблестных стражей порядка: растерянные лица, все старательно глаза отводят... Её даже попытались накормить бутербродами и напоить чаем. От бутербродов Олеся отказалась, чая немного отпила - сушило губы.
На ступеньках отделения милиции сидел мокрый, грязный трясущийся Юлик. Увидел Олеську, под ноги бросился, заплакал неслышно, заскулил. Девушка взяла пса на руки, зарылась лицом в спутанную шерсть. От спаниеля пахло мазутом и помойкой, он лизал Олесе лицо, пальцы, жаловался... Олеся плакала. Долго стояла на крыльце, решалась. Вернулась в отделение, нашла усатого, с которым общалась. Набрала на мобильнике: "Пожалуйста, отправьте Юлика домой. Вот адрес... А со мной он пропадёт. Пожалуйста. Отвезите его маме... или позвоните ей. Можете?" Усатый кивнул.
- А ты? - прочла Олеся по губам.
"Я не вернусь. Не хочу, чтобы они видели".
Мужчина понимающе кивнул.
- Сколько осталось?
Олеся показала четыре пальца. Подумала. Загнула один. Усатый помрачнел, взглянул куда-то за окно. Взял у девушки из рук пса. Олеся написала на уголке какой-то газеты домашний телефон и имя мамы, и быстро ушла, не глядя ни на Юлиуса, ни на мужчину.
* * *
Боль нарастала с каждой минутой. Мешала думать. Мешала дышать. Только гнала вперёд резкими ударами - словно кнут.
Надо отвлечься, думала Олеся, надо, нужно, необходимо... Думать. Вспоминать. Не чувствовать, игнорировать боль. Где-то читала, что помогает вспоминать хорошее и глубоко дышать. Дышать... как же больно...
Мама... мама будет плакать, когда привезут Юлика. Мама, прости и постарайся понять. Мне, надеюсь, гораздо больнее, родная. Я вас с папой люблю... очень. И просто не хочу... да ты знаешь.
О чём жалеть? О том, что так и не съездила на море? Море... помню, что оно шумит. Шу-мит... ощущение от этого звука, ну? Когда рукой скользишь по волнистой ткани... не шёлк, что-то более грубое. Но и не шерсть.
Шерстяное одеяло... маленькая комнатка, блики солнца играют на низком потолке, вкус тёплого парного молока, бабушка, лето. Травы пахнут так, что купаться можно в этом густом аромате. Если долго-долго брести по лугу, ладонью встречая колокольчики, ромашки, смешные метёлочки тимофеевки... а потом откинуться навзничь, нырнуть в зелёные глубины... Хочется земляники. Или смородины. Или увидеть божью коровку...
О чём сейчас думает тот, которому осталось столько же, сколько и мне? Пытался ли он... хоть как-то? Где он сейчас? Не найти уже... а может, он сделал то же, что и тот мужчина в моём далёком детстве? Может, его уже нет.. а я почему-то...
Споткнулась. Грянулась об тротуар обеими коленками. Сердце отозвалось в каждой клетке тела острой холодной вспышкой. Олеся медленно-медленно поднялась, кто-то подал ей руку, помог... какая разница, кто и зачем. Отойдите. Нет меня уже. И никогда не было...
Доковыляла до скамейки, села. Экранчик мобильника показывал, что сообщений и звонков не было. Время... Десять пятьдесят три. Ещё примерно час...
В груди трепыхнулась огромная рыбина. Ударила в рёбра сильным, толстым хвостом. Во рту стало солоно. Олеся поняла, что встать может с трудом. И что нет больше смысла вставать, идти... всё. Давным-давно нет. Надо было остаться в камере. Уснуть... может, умерла бы во сне. Хотя нет. Спать с такой болью... БОГ, ты отвратителен. Ты скотина... Кому ты нужен вообще... зачем в тебя верить, говорить с тобой? Зачем ты вообще людям отвечаешь? Ты же просто морочишь всем головы... Не даёшь ни шансов, ни ответов. Какой из тебя спаситель, защитник... Ты просто ненормальный кукловод. Всё никак не наиграешься в театр марионеток...
ЕСЛИ ТЫ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ, ПОЧЕМУ ТОГДА Я СЕЙЧАС УМИРАЮ? ЭТО - ЛЮБОВЬ? ЭТО ТО, ЧТО ТЫ ВОПЛОЩАЕШЬ В МИРЕ?..
- Олеся, - окликнул её негромкий мужской голос. Именноокликнул.
Рядом с ней на скамейке сидела ворона. Изтех самых, уже не страшных. Ветерок топорщил серый пух, и ворона будто шла рябью - как изображение на телеэкране.
- У тебя ещё час, - сообщила ворона.
"Я не верю. Ничего уже не изменить", - сказала девушка про себя, не сомневаясь, что механическая птица её услышит.
- Используй то, что тебе дано.
"Иди ты... гуманист поганый", - усмехнулась девушка углами рта. Ресницы опять стали мокрыми. - "Интересный облик. Поставь себе на аватару в Сети".
- Зачем? У меня этих аватаров... ты общаешься с двумя из них. Даже не подозревая, что это - Я.
"Оставь меня в покое. Ты не нужен и абсолютно бесполезен. Ты всего лишь сгусток информационного вранья и иллюзий".
- Зря ты так. Вспомни, когда ты последний раз читала сказки?
"Не всё ли равно..."
- Рано опускаешь крылья. Шанс есть всегда.
"Ты мне его не дал".
- Может, ты его не заметила? - в голосе скользнула странная интонация... Олеся уже не помнила, какая, как называется...
"Уйди. Хватит издеваться, - устало подумала девушка. - Мне больно..."
- Если ты так настроена, попытаюсь тебя утешить: будет ещё больнее, но осталось недолго. Куртку расстегни. Посмотри.
Рубашка слева на груди начала пропитываться красным. Пока маленькое пятнышко... Перехватило дыхание, мир перед глазами качнулся. Боль взмахнула похожими на линялые тряпки крыльями и рассмеялась:
- Пугало воронье... всё бы тебе лёгких путей!
...- Девушка! Девушка, Вам плохо?
Олеся почти не чувствовала, как её подняли со скамьи, перенесли в машину. Где-то на уровне подсознания мелькнул запах лекарств, проплыло испуганное женское лицо. Накрыла новая волна - жгучая, пульсирующая в сбивчивом ритме, с каждой секундой затягивающая в душный тугой кокон всё глубже...
* * *
- Трудно поверить, что завтра суббота. Эта неделя тянется и тянется... - Максим отхлебнул из чашки остывший чай, - В кои-то веки я не дежурю оба выходных! Лёш, ты спишь что ли?
- Нет... - глухо прозвучало из угла дежурки. - Слушаю.
Максим нахмурился, почесал переносицу.
- С тобой всё нормально? С утра какой-то...
- Не волнуйся. Что-то с желудком, наверное.
- Ладно! - Максим подошёл, похлопал друга по плечу. - До конца твоего рабочего дня осталось полтора часа. Пойдёшь домой, поспишь...
В дверь дежурки деликатно постучали, заглянула медсестра:
- Из приёмного звонили. Очередной "воронёнок"... Просили побыстрее.
- Идём, - проворчал Максим. - Пошли, Алексей. Нам с тобой предстоит ещё одна заведомо провальная попытка вытащить человека с того света.
Не дожидаясь друга, Максим вышел из дежурки и заспешил к оперблоку. "Воронёнок"... всё равно что открытая рана сердца. Только ушивать бесполезно: края расползутся, человек на глазах истечёт кровью. И зачем пытаться?.. Все знают, что это бесполезно, но всё равно "скорая" упорно подбирает бедняг на улице и свозит сюда. И снова эти безумные от боли глаза, жизнь по минутам... и всё. Забрызганная кровью реанимационная бригада, матерящиеся хирурги, очередное свидетельство о смерти, поиски родственников погибшего "воронёнка", женские слёзы, отчаяние... Редко таких привозят, но... Замечательное окончание рабочей недели, ничего не попишешь.
У входа в оперблок встретилась фельдшер. Марина, кажется?..
- Ну, что там? - сухо спросил Максим, заранее зная ответ.
- Девочка, - коротко ответила фельдшер и отвернулась.
Мимо пробежала санитарка, унося перепачканную в крови одежду. "Безнадёжно", - подумал Максим, толкая плечом тяжёлую дверь.
Девчонка была худенькая и плоская, как пацан. И серого цвета - не то от кровопотери, не то от грязи, покрывающей лицо и руки. Пока в сознании. Ртом дышит, хватает воздух, как рыбёшка. Вяло пытается отпихнуть суетящихся вокруг медиков. Глупая, даже обезболить не позволяет...
Максим подошёл, прижал девчонкину руку к поверхности стола. Заодно взглянул на воронью метку: маленькая ранка словно разевала алую хищную пасть, выплёвывая тёплую кровь. Такое уже не затампонируешь, чёрт... Эх, бедолага.