Невесть откуда взявшийся Гриша Сутырин наклонился к начальнику, шепчет, тяжело дыша:
— Может, дать команду да оцепить буянов? Ишь, расходились, контрики…
— Ты почему пост бросил? — процедил Коля. — Оружие не обнажать ни в коем случае! Передай каждому мой приказ…
Внезапно лицом к лицу с Громовым встала Солкондор. Отшатнулся от неожиданности энзе. Разве в тайге есть обычай женщине в разговор мужчин встревать? Не было такого обычая никогда в срединной Сибир-земле с той самой поры, когда сделали чуки[59] великанше Уняптук[60], пальцем всех побеждавшей. А тому минуло столько зим, сколько игл растет на ветвях лиственницы.
— Зачем ты меня бэлэмнгэ[61] взял? Чтобы моим молоком гнилые глаза промывать! Так суглану сказал, итэн[62] таскал. Суглан итэн кушал, говорил: «Ладное дело». Ты меня бил, худо кормил — где я молоко возьму? — Солкондор прижала ладонями маленькие груди, обвела вопрошающим взглядом примолкших людей. Каждый понимал: худое слово сказал суглан, нельзя молока у некормящей женщины взять. А Солкондор продолжала:
— Не хочу суглан! Хочу эркаэсэмкан!
Замахнулся Громов на нее посохом, однако сразу несколько рук перехватили палку. Легко хрустнуло старое дерево в молодых сильных ладонях. Рядом с девушкой стояли стройные парни-пастухи.
Протолкался бочком к крыльцу бедный охотник, добрый эвенк, отец многих детей Хактэ. Начал он увещевать собратьев:
— Девир, девир девирье! Вижу я, злая кровь ударила вам в глаза, густая подступила к горлу, темная залила сердце! Давайте укротим длинные мысли, скажем откровенно, что на душе у каждого! Исхоженные места нутро чует, спокойное слово и собака понимает. В пору студеных ветров шатался Хактэ голодный, словно тень от дерева в лунную ночь. Пришел к нему Мэнгноникан, принес муку и чай, сказал золотое слово о новой жизни. Сегодня потянул я следы в кооплавку, понес маленько соболюшка, маленько белка — две руки. Не взял пирт, взял ружье-бердана и патроны. Много — туес. Бабе взял бисер, иголки — добрые иголки. Еще сахар, табак, харчишка всякий. У кого широкая спина, у того длинный ум и крепкая память — разве столько давали американ и япон? Разве столько я получил бы от нючи-купца, если бы не пришел на берег Мэнгноникан? А когда Белый царь дал патент-бумага родобоям — сколько они меняли нам товар-нукту?
Закивали головами люди, побежал шепоток по толпе. Свежи воспоминания — волнуют сердце, как ветер деревья в пасмурный день. Хорошо помнят, как дорого брали нючи-купцы за свинец, порох, конский волос для сетей и муку, что не вытерпели роды и послали совместный суглан к исправнику с богатым подношением. Шибко просили: «Белый царь большой, ему много шкурок для одежды надо — возьми, мы еще принесем. Только пусть его люди, а не купцы товар привозят». Согласился от имени царя исправник. Получили старейшины родов патент-бумагу на торговлю, загрузили нарты выданными товарами. Вернулись по стойбищам, совсем перестали кочевать — заперли товары в свои лабазы, и еще пуще голод настал. Родобои своим людям задешево муку и порох дают, а с бедняков вдвое просят — иначе, мол, чем Белому царю за товар платить? Так было, так.
Еще правдивое слово молвил Хактэ, чьи предки, по преданию, восходили к покровителю всех слабых, но хитрых людей Коколдокону, чей длинный ум лишь до поры дремлет завернутым в рукавицу[63].
— Пусть моя судьба будет вашей, а ваша — моей! О, друзьями называемые друзья мои! Кто из вас, подобно мне, привез в Учга кот[64], испещренный долговыми зарубками, как рыба чешуей? Татат! — воскликнул он, потому что над толпой вырос лес зазубренных долговых дощечек.
Вдруг до слуха собравшихся снова донеслись выстрелы. В недоумении оглядывались охотники и пастухи — кто озорует? Наши все здесь? Пальба раздавалась со стороны тайги. А с берега внезапно грохнуло, и в небо взвился столб черного дыма. Расталкивая людей, Коля бросился туда. Следом за ним побежала Солкондор и несколько ее приятелей. Возле комендатуры они столкнулись с чумазым Гришей Сутыриным.
— Подорвали-таки горючку, гады. А теперь они к складам лезут.
— Кто — они? — не понял Коля.
— Люди какие-то из тайги пришли. Умело действуют, сволочи, — караульных ловко сняли.
Приказав дать сигнал тревоги — две красные ракеты, — Коля побежал в ружейную. Пока его молодые спутники получали винтовки, он сел на табуретку и постарался сосредоточиться. Во-первых, не поддаваться на провокацию, организовать отпор диверсантам, во-вторых, проконтролировать, чтобы не пострадало мирное население, в-третьих, быстрее бы собрались с работ роты.
Во дворе, быстро пересчитав построившихся, он скомандовал:
— Взвод — на берег! Комсомольцы-кочевники за мной!
Он намеревался занять позицию между поселком и тайгой, чтобы перехватить провокаторов. А в том, что это была задуманная диверсия, он уже не сомневался. Подступы к тайге прикрывали чумы и олени кочевников; между комендатурой и причалом с пылающей кавасаки также стояли их жилища, мешая пограничникам открыть залповый огонь. Кочевники не поддержали беспорядок, не побежали в панике из поселка. А если бы начальник комендатуры приказал выставить вооруженное оцепление? Вряд ли красноречие Хактэ сыграло бы свою роль. Туземцы перепугались, и… выборов бы не состоялось.
В залегшей цепи рядом с Колей оказалась Солкондор. Он спросил ее, показав пальцем себе на грудь:
— Что у шамана вот тут висит?
— Кун[65], — не раздумывая ответила она. — Там его ханякан[66]. Когда кун оборвется — шаману смерть.
— Понятно, — задумчиво сказал Коля. — А вон и гости незваные…
От берега к тайге двигалась группа людей. Издалека трудно было разглядеть, кто они? Но на кочевников похожи не были. Они продвигались редкой цепью, перебежками с флангов, умело защищаясь среди бугров и чумов. Словно кто их вымуштровал. Они стреляют не из бердан, и тем более не из кремневок, — ясно по звуку выстрелов. На винчестеры тоже не похоже — передергивают затвор сбоку, а не скобу снизу. Короткий выступ ствола над ложей, массивный приклад — ну конечно же арисаки, японские армейские винтовки! Они палят, а в них нельзя — угодишь либо в жилище, либо в испуганно мечущегося оленя.
— Кто из твоих друзей самый добрый охотник? Кто белку в глаз бьет?
— Моя навкалан[67], — с достоинством произнесла девушка. — Мой род Курбэйдэ не был худой охотника.
— Нужно хотя бы одного взять живым. Подстрели в ногу, чтобы не ушел…
Удивленно посмотрела на начальника комендатуры Солкондор. Положила винтовку в снег, рядом запасную обойму.
— Как можно люди стрелять? Моя аткан[68], эркаэсэмкан, однако люди стрелять — эди[69]. Эко сказал!
— Это же враги, — пытался втолковать Коля, потому что видел — наступавшие с берега ребята прекратили огонь, боясь угодить в чумы. — Они уйдут, и мы ничего не узнаем!
Молча сидела Солкондор, недвижно застыло ее лицо. С молоком матери впитала она запрет — в человека нельзя стрелять. Если род пойдет на род — это можно, так повелел суглан, и удаган получил разрешение у богини солнца Деличи. А самой взять и выстрелить? Эди! У обагрившего человеческой кровью свои руки охотника никогда не будет удачи.
Но пограничникам все же удалось ранить одного из диверсантов. Коля увидел, как ближайший к чумам человек выронил винтовку и упал, обеими руками схватившись за бедро. Судорожными толчками он пополз по замерзшему ручью, и сугробы скрыли его. Путь его был ясен — спрятаться за ламутский дю. Ему это удалось. Однако странная картина предстала перед пограничниками, быстро сбежавшимися к чумищу. Человек лежал с пятью глубокими проколами на шее. Будто лапа неведомого зверя ударила его, вырвав куски горловины. По облику убитый напоминал якута — те же крупные черты лица, белая коло, высокая меховая шапка, которых не носят кочевники…
На всякий случай начальник комендатуры велел позвать Федорова: может, опознает? Но тот ничего вразумительного сказать не смог.
Поздно ночью Коля Карпов открыл свой блокнот, положил его возле коптящей рыбьим жиром лейки и записал: «Сегодня мы из-за потери политической бдительности и успокоенности преступно проморгали недружественный нам акт, в чем и понесли потери…»
Не хотел Евсей глядеть в глаза Федорову. В «черной» комнате стоял перед ним, уставив взгляд в пол, теребил поясок. Начальник кооперации, большой человек, сидел боком — этим он показывал крайнее нерасположение к подчиненному. Он не спеша кушал из блюда хаяк — замороженное масло в сметане. Глотал маленький кусочек, облизывал пальцы, не спеша выбирал новый ломоть. Имеющий широкую спину — сдержан; имеющий идэхэ[70] — не будет высказывать беспокойства перед наступающей зимой. Нючи, стоящий перед ним, был идэхэ.
— Прощенья просим, — который раз начинал канючить Евсей. — Сам не знаю, как грех случился. Ей-богу, бес попутал.
— Итирик кихи бэрэтээгэр кутталлаах[71], — наконец процедил сквозь зубы Федоров.
«Ну, прорвало, — вздохнул с облегчением Евсей, по-прежнему не подымая глаз. — Пусть по мордасам вдарит — скорей остынет. Ведь добрейший в своем нутре человек!» Он уже зажмурился, ожидая звонкой оплеухи, но Федоров не шевелился. Лишь доносилось из-за стола, покрытого атласным платом, чавканье и иканье.
Вспомнилась Евсею первая встреча с начальником кооперации. Уже были разбиты остатки дружины Пеплова, уже переловили чумиканские гэпэушники комендантскую роту, что пробиралась по тайге с золотой кассой дружины в сторону маньчжурской границы. И государственные прииски начали работать, и суда советские повезли к берегу товары, и убежавшие туземцы из гольцов по стойбищам вернулись. Скитался в эти дни Евсей по промыслам, не мог никак к единой кормушке прибиться. У золотишников — за тачкой спину скрючивает, у рыбаков — руки от студеной воды сводит. Охотничью долю ему даром не надо, того гляди, зверь задерет или с голоду в тайге околеешь. Знаем, бывали. А оказался он вроде как нечаянно возле провиантских складов кооператива, только что созданного в Учге. Лежала у него сызмальства душа к торговому делу, чего скрывать. Талант, как говорится, в землю не упрячешь — все равно себя выкажет. Вот он и приноровился: то с лодки подсобит конец завести, то поможет мешок завязать, то ящик на спину рабочему взвалит… Ну, само собой, осьмушку табаку там за пазуху сунет, чаю кирпич за голенищем схоронит — по мелочам, чтоб сильно не били. Туземцы, правда, смирный народ, но вдруг кто буйный попадется?