В то время жил в Оксфорде Аврелио Саффи. Он был тогда изгнанником. Он составлял вместе с Мадзини и Армеллини триумвират, который правил некоторое время Римом после революции. Затем он был в итальянском парламенте депутатом от своего родного города Форли. Саффи был очень образованный человек, знавший прекрасно литературу своей страны, в особенности поэтов. Как изгнанник, он находился в очень плохом материальном положении. Желая познакомиться с ним, муж мой пригласил его прочесть у нас в доме серию лекций о Данте. Лекции эти получили некоторую известность и способствовали усилению симпатии университетского мира к Саффи.
В 1880 г. Аврелио Саффи вернулся в Италию и председательствовал в Генуе на нашем Конгрессе Федерации, на котором присутствовали также и мы. Обращаясь к моему мужу, сидевшему возле него, он сказал ему с видимым волнением: «27 лет тому назад я, будучи изгнанником, имел счастье быть принятым в вашем доме в Оксфорде. Никогда не забуду я сердечного приема и радушного гостеприимства, оказанных мне вами и вашей супругой. Времена изменились. Много лет прошло с тех пор. Какая радость для меня видеть вас и приветствовать в моей родной стране…»
В 1853 г. нам представился случай познакомиться с Гладстоном. Мы встретились с ним в Exeter College, куда он и госпожа Гладстон были приглашены к завтраку. Мы все собрались после завтрака в одной из гостиных, откуда открывался прекрасный вид на живописные сады колледжа. Разговор затянулся. Я помню рассказ Гладстона о смерти Роберта Пиля. Рассказ этот был полон жизни и драматизма. Гладстон много говорил о характере этого государственного деятеля и о наиболее выдающихся случаях из его жизни. Он говорил с таким чувством и выражением, что все время мы были под очарованием его речи.
Не все в нашей жизни было светом и счастьем, была также и темная сторона. Я покинула большой семейный круг и деревенскую свободу для жизни в университетском городе. Общество наше состояло почти исключительно из холостяков. В то время Оксфорд не был тем, что он есть теперь, когда профессора женятся и живут со своими семьями, когда в университет открыт доступ женщинам и существует вообще общественная жизнь. Когда я приехала в Оксфорд, то там совсем не было семейной жизни, если не считать нескольких директоров колледжей, которые вели со своими семьями замкнутый образ жизни в стенах своих заведений. Подобные условия создают пристрастность и односторонность в суждениях, преувеличенное значение мужского мнения и чисто условные взгляды.
В доме у нас часто собирались по вечерам и много говорилось о разных вещах. Порой речь шла о чём-нибудь серьезном, порой же разговор оживлялся, блистал весельем и остроумием. Я была единственной женщиной в этом обществе и, конечно, всегда молчала.
Слушая всевозможные рассуждения, у меня иногда сжималось сердце. Ведь все, о чем говорилось, было мной давно уже передумано, все это я прекрасно знала, и относительно многого у меня сложились убеждения, но, к сожалению, я не обладала даром слова, чтобы доказать верность своих взглядов. Некоторые из замечаний, слышанных мной, сохранились еще у меня в памяти; они могут показаться ничтожными, но для меня они имели большое значение, потому что связаны с целым рядом мыслей, способствовавших в эти последние годы образованию многих моих мнений и суждений.
Госпожа Гаскелл издала тогда книгу, возбудившую много споров. Некоторые мнения, высказанные относительно этой книги, показались мне совершенно ложными и вредными.
Нравственное падение женщины осуждалось гораздо строже, чем нравственное падение мужчины. Находили, что даже невозможно сравнение. Повторяли постоянно, что чистая женщина должна быть в полном неведении относительно некоторых общественных язв, при этом забывали, что язвы эти угнетают других женщин. Один молодой человек очень серьезно заявил, что не желал бы, чтобы его родная мать прочла книгу госпожи Гаскелл. По моему мнению, направление этой книги было прекрасное, вполне здравое, несмотря на весь ужас того, о чем говорилось. Общее мнение было за то, чтобы о таких вещах хранилось молчание, это даже вменялось каждому в обязанность.
В то время меня очень беспокоила судьба одной молодой девушки, ставшей жертвой низкого обмана. Я решилась обратиться к одному из членов университета, наиболее уважаемому всеми. Я не имела в виду просить его помочь девушке, но надеялась, что ему придет в голову какая-нибудь счастливая мысль, чтобы привести соблазнителя к сознанию своего преступления. Собеседник мой в очень благосклонных выражениях посоветовал мне хранить полное молчание и быть сдержанной:
«Поднимать такой вопрос, – сказал он, – только вредить. Опасно будить спящего льва». Я была поражена и ушла в полном отчаянии. Как эхо раздавались в ушах моих слова поэта-художника Блэка, которого считали тогда грубым и резким: «Несчастье и проклятье проститутки соткет саван для старой Англии». Пророчество Блэка не сбылось благодаря тому, что совесть народа проснулась. Медленно, конечно, совершилось это пробуждение, но всё же совершилось.
Мои женские инстинкты возмутились против некоторых взглядов, принятых в обществе. И только Богу да моему дорогому спутнику жизни было известно, сколько я тогда выстрадала. Несколько случаев подтвердили еще истину, которую ясно мы чувствовали сердцем, она все более и более проникала в сознание. Одна молодая мать была заключена в ньюгейтскую тюрьму за убийство своего ребенка. Отец ребенка, нарушив обещание, данное женщине, бросил ее и забыл о ней. Он находился под защитой общественного молчания, столь восхваляемого оксфордскими философами. Молчание со стороны общества не есть ли в сущности участие в преступлении? С совершенно спокойной совестью вернулся этот человек к своей прежней жизни в обществе и, быть может, даже получил академические отличия. Мне хотелось посетить несчастную женщину в тюрьме и поговорить с ней о Боге, который видит несправедливость, заставляющую ее страдать. Он, милосердный, жалеет ее. Муж мой написал священнику ньюгейтской тюрьмы, прося его прислать к нам женщину после отбытия наказания. Нам нужна была прислуга, и Джордж думал, что она может взять на себя эту обязанность. Женщина явилась к нам. Это была первая из стольких несчастных, которых мы впоследствии приютили под своей крышей.
Как-то случилось, что странствующий цирк расположился по соседству с нами. Одна из наездниц дала нам знать, уж не помню, каким образом, о своем горячем желании покинуть свой образ жизни. Вероятно, акробатические упражнения составляли только часть ее обязанностей. Стремления ее были гораздо выше, чем можно было бы ожидать: она желала отдать себя на служение Богу. «Я вижу свет, – говорила она, – и хочу следовать за ним». Она тайно посещала часовни и церкви. Однажды она убежала, сама не зная, куда идет, но ее вернули силой.
Как-то вечером в воскресенье, когда спала уже жара летнего дня, я села у открытого окна, чтобы немного подышать свежим воздухом. Вдруг я услышала крик отчаяния, он исходил, казалось, из чащи деревьев и громко раздавался в сгущавшихся сумерках. Да, крик женщины, несомненно. Казалось, она стремится к небу, а ее тянут в ад. Сердце мое сжалось от боли. У меня явилось желание выпрыгнуть из окна и скрыться вместе с несчастной в каком-нибудь убежище. Но вот крик прекратился… Я не могу точно определить впечатление, которое произвел на меня этот случай, знаю одно, что оно было чрезвычайно глубоко и сохранилось до сих пор во всей своей силе. Помню, что во тьме, которая уже окутала землю, мне показался зарождающийся свет, и в самом крике отчаяния слышна была нотка надежды. Свет был далеко, очень далеко, но приближался понемногу, а легкий ветерок, колебавший листву больших деревьев, шептал слова надежды и утомления. Вместе с зарождающимся днем я яснее, чем когда-либо, увидела высокую стену предрассудков, построенную на основании лжи, а за ней скрывался целый мир страданий, горя, несправедливости и преступлений, о которых «не надо говорить», даже шепотом. Казалось, нет сил человеческих для того, чтобы добраться до этих страданий и облегчить их…
И вот я опять присутствовала на наших обычных собраниях в обществе высокообразованных культурных мужчин, и во мне еще более укрепилось решение молчать, говорить мало с людьми и много с Богом.
Нет сомнения в том, что опыт, приобретенный мною во время пребывания моего в Оксфорде, отчасти способствовал выработке более зрелого суждения о том, что такое «мнение образованного общества».
В этих воспоминаниях я имею в виду описать личность моего мужа не только в его личной деятельности, мне хотелось бы показать как можно яснее удивительное влияние, которое он имел на меня. Особенные свойства его характера давали ему возможность направлять мой образ мыслей и успокаивать мой ум, когда бурный поток разнообразных чувств и впечатлений охватывал меня. Он был для меня не только мудрым руководителем и поддержкой в деле, приписываемом исключительно мне, он принимал непосредственное участие в создании его, осуществляя мои мысли и планы. Если бы дело это было делом только женщины, продуктом одинокого, наболевшего сердца, то ему недоставало бы некоторых элементов для того, чтобы стать полезным и плодотворным. Без помощи моего друга затруднения и неудачи были бы гораздо значительнее. Понятия о равноправности полов, о справедливости по отношению к женщине, о равной ответственности всех без исключения перед законами нравственности были у него природны, инстинктивны. Никогда не приходилось мне убеждать его в этом направлении. Его собственные убеждения были чрезвычайно ясны, определенны, справедливы и непоколебимы. В то время я была очень молчалива вообще, но с ним я говорила много, и каждый наш разговор приподнимал немного завесу, рассеивал тучи, и горизонт мой становился шире и яснее. В тот период неуверенности и сомнений меня не столько поддерживали аргументы в пользу единого нравственного закона для всех, сколько проницательность в оценке людей и их мнений. Этим-то и обладал муж мой. Он с некоторым пренебрежением даже относился к односторонности некоторых своих друзей. Иногда он говорил: «Мне чрезвычайно досадно за такого-то». Меня н