Немецкие части, посланные на турецкий фронт осенью 1916 г., были постепенно возвращены с согласия высшего турецкого командования, после того как оно нашло возможным заменить их турецкими. Наша материальная помощь доходила до северного берега Африки. Мы доставляли на подводных лодках преимущественно оружие и патроны. Если наша помощь была и не очень значительна, то все же она содействовала сильному подъему военного духа магометанских народов. Мы еще и до сих пор не можем оценить практических результатов их борьбы. Возможно, что они были значительнее, чем мы думали. Мы пытались поддержать наших товарищей по оружию и за пределами северного берега Африки. Так, между прочим, по инициативе Энвер-паши мы оказали финансовую помощь тем родам в Йемене, которые остались верными своему падишаху в Константинополе. Дорога туда по суше была закрыта восставшими кочевниками Аравийской пустыни, а берега Красного моря недоступны для наших подводных лодок. Нам оставался, таким образом, только воздушный путь. К сожалению, и этот план пришлось оставить: у нас не было тогда ни одного воздушного корабля, который мог бы преодолеть все трудности перелета через пустыню.
Кстати, я должен упомянуть, несколько забегая вперед, что я с живым интересом следил за попыткой в 1917 г. воздушным путем снабжать нашу охрану в восточной Африке оружием и медикаментами. Цеппелин, как известно, должен был повернуть через Судан, так как наша часть в это время подвинулась уже к югу и перенесла свои операции в португальские владения восточной Африки. Я не стану подробно описывать, какое гордое чувство охватило меня, когда я мысленно следил за сверхчеловеческими подвигами этой части. Она воздвигла в Африке вечный памятник немецкому героизму.
Оглядываясь на действия наших союзников, я должен признать, что они напрягали свои силы на служение нашему общему великому делу постольку, поскольку это им позволяли их государственные, экономические, военные и моральные ресурсы. Идеала, конечно, не достиг никто, но всего ближе к нему были мы — благодаря нашим огромным силам, накопленным в течение последнего десятилетия. Только здоровое государство, своими жизненными элементами подавляющее в решительный момент все нездоровое, может выполнить то, что выполнили мы — и выполнили в гораздо большей степени, чем были обязаны по отношению к союзникам. Этим положением мы обязаны, как доказывает история, главным образом Гогенцоллернам, а из них в последний период немецкого влияния — нашему государю Вильгельму II. Верный преданиям своего дома, этот властитель видел в армии лучшую школу для народа и неутомимо работал над ее усовершенствованием. Немецкая армия была поэтому первой в мире. До войны она охраняла мирную работу, во время войны — являлась центром всех союзных сил.
Плесс
Верхнесилезский городишко Плесс уже давно был выбран немецким высшим командованием армии как место для временного пребывания главной квартиры. Выбор на этот город пал потому, что он находился вблизи стоянки королевского главного командования, находившегося в австрийско-силезском городе Тешене. И теперь эта главная квартира была сохранена из-за удобства быстрых личных переговоров между обеими главными квартирами.
Немецкая главная квартира, конечно, являлась местом свидания немецких и союзных властителей, которые хотели беседовать с моим государем по политическим и военным вопросам. Один из первых монархов, с которым я имел честь там ближе познакомиться, был царь Фердинанд Болгарский. Он произвел на меня впечатление выдающегося дипломата. Его политические взгляды выходили далеко за пределы Балкан. Он мастерски умел при этом в решающих вопросах мировой политики осветить положение своей страны и выдвинуть ее на первый план. Задачей будущего Болгарии он считал конечное объединение всех болгарских частей под единой властью и устранение русского влияния. Об иных целях своей политики царь никогда не говорил мне. Особенное впечатление произвело на меня то, как властитель болгар руководил политическим воспитанием своего сына. Кронпринц Борис был до известной степени личным секретарем своего царственного отца. Он, казалось мне, был посвящен во все тайные политические мысли царя. Высокоодаренный, с тонким мышлением, принц играл эту важную роль с большим тактом.
Внешнюю политику своего государства царь вел, в сущности, совершенно один. Я не знаю, насколько он руководил внутренней политикой. Я думаю, однако, что он умел противопоставить парламентской анархии Болгарии свою мощь, прибегая даже к автократическим средствам. В этом отношении его задача была, конечно, тяжелая. Болгары, как и все балканские народы, от рабства сразу перешли к полной политической свободе. Им поэтому не хватало той выучки, какая приобретается упорной работой, и от недостатка ее этот быстро приспособляющийся народ будет терпеть еще десятки лет.
Болгарский король являлся в это время во всяком случае одним из наиболее могущественных властителей. По отношению к нам он был верным союзником.
Во время нашей стоянки в Плессе умер царь Франц-Иосиф. Его смерть была для Дунайской монархии и для нас потерей, значение которой мы оценили только впоследствии. Не было сомнения, что с его смертью для народов двуединой монархии исчезла почва для объединения. С уважаемым старым государем навсегда была похоронена часть национального самосознания многонародного государства. Размер и разнообразие затруднений, которые встретил молодой царь, не идут в сравнение с теми, которые обычно возникают при смене престола в государстве с единым народом. Новый властитель попытался заменить исчезнувшую со смертью Франца-Иосифа моральную связь мерами, примиряющими народности. Даже на антигосударственные элементы он хотел оказать моральное влияние политическими милостями. Это средство было совершенно непригодно: эти элементы давно заключили договор с нашим общим врагом и были далеки от того, чтобы добровольно нарушить его.
Живые личные отношения, которые установились у нас в Плессе с тогдашним австрийским главнокомандующим Конрадом фон Гецендорфом, укрепили во мне то впечатление, которое у меня сложилось о нем, как о солдате и полководце. Генерал фон Гецендорф был очень одаренной личностью, ярым австрийским патриотом и приверженцем нашего общего дела. Ко всем политическим влияниям, которые могли сбить его с этой позиции, он относился отрицательно. Гецендорф задался очень широкими оперативными планами. Из массы побочных явлений он сумел выделить важные для нас вопросы. Он был особенно хорошим знатоком отношений Балкан и Италии. Ему были хорошо известны те значительные затруднения, которые мешали созданию в австрийской армии единого национального духа. Тем не менее он все же в своих широких планах иногда переоценивал силы вверенной ему армии.
В течение осени и зимы я познакомился в Плессе также и с военными руководителями Турции и Болгарии. Энвер-паша обнаружил чрезвычайно широкий взгляд на ведение современной войны. Преданность этого турка нашему общему великому и тяжелому делу была безусловна. Я никогда не забуду того впечатления, которое на меня произвел турецкий вице-генералиссимус во время нашего первого совещания в начале сентября 1916 г. Он тогда по моей просьбе обрисовал военное положение Турции. Он нарисовал исчерпывающую картину, с замечательной ясностью, определенностью и откровенностью. Повернувшись ко мне, он закончил следующими словами: «Положение Турции в Азии в некоторых отношениях очень затруднительно. Мы должны опасаться, что нас отбросят еще дальше в Армению. Не исключена также возможность возобновления боев в Ираке. Я думаю также, что англичанин скоро будет в состоянии напасть на нас с превосходными силами в Сирии. Но что бы ни случилось в Азии, исход войны будет зависеть от положения на европейских фронтах, поэтому я предлагаю воспользоваться всеми моими свободными дивизиями». Более деловито и самоотверженно не говорил до сих пор ни один сановник. И это не осталось только словами.
Но при всем высоком понимании выгод в целом, у Энвера-паши все же не хватало основательной военной подготовки, я бы сказал, подготовки генерального штаба. Этот недостаток был, очевидно, общим для всех турецких полководцев и их штабов, и получалось впечатление, будто корни его лежат в самой натуре восточного человека. Лишь весьма немногие офицеры турецкой армии были в состоянии технически осуществить правильно задуманную операцию. Не хватало сознания необходимости наряду с большими задачами не пренебрегать и маленькими.
Наш болгарский товарищ по борьбе, генерал Исков, был человек трезвых взглядов, не чуждый широких идей, но кругозор его ограничивался главным образом отношениями на Балканах. Я не могу сказать, насколько он в этом отношении был подчинен своему правительству, но во всяком случае он был горячим приверженцем того направления военной политики, которого оно придерживалось. На внутреннюю политику правительства он, вероятно, не имел никакого влияния. Генерал Исков любил своих солдат и был ими любим. Он очень доверял им в политическом отношении. Замечательны его слова, произнесенные им, когда возникло сомнение, не откажется ли болгарский солдат сражаться против русских: «Если я скажу моим болгарам, что они должны сражаться, то они пойдут против кого бы то ни было». Впрочем, генерал знал некоторые слабости своих солдат, вытекающие из народного характера. Об этом я еще буду говорить после. Кроме военных деятелей, я еще познакомился в Плессе с политическими деятелями наших союзников. Остановлюсь пока на турецком великом визире Талаат-паше и болгарском министре-президенте Радославове.
Талаат-паша производил впечатление гениального государственного человека. Если ему не удалось искоренить эгоизм и национальную лень, то это объясняется исключительною трудностью задачи. Нельзя было в месяцы исправить то, что накоплялось годами. Сам он чистыми руками управлял государством и оставался чистым до конца. Талаат-паша был в полном смысле слова представителем старой рыцарской Турции. Безусловно, честным в политике он был в 1916 г. и таким покидал нас осенью 1918 г. Слабость турецкого государственного управления в сильной мере обусловливалась внутренними отношениями. Так называемый правящий комитет, руководившийся политическим и хозяйственным эгоизмом, вмешивался в дела военного управления и часто связывал ему руки, отнимая у него возможность исправлять замеченные недостатки. Правда, отдельные выдающиеся люди делали все, что было в их силах. Но государственная власть не могла больше держать в руках государство. Сердце страны, Константинополь, пульсировало слишком слабо и не разносило здоровой, освежающей государственной струи по провинции. Правда, во время войны появились новые идеи и они росли с лаврами военных побед у Дарданелл и на Тигре. Начали мечтать о религиозном и политическом объединении всего ислама. Несмотря на очевидную неудачу провозглашения священной войны, утешались выступлением магометанских борцов за веру, в северной Африке, например. Ход событий должен был, однако, доказать, что это явление религиоз