Из всего этого политического и военного положения для Германии, по-моему, вытекало следующее: как можно меньше касаться польского вопроса или касаться его, как говорят в таких случаях, академически. Это, к сожалению, не было сделано немцами. Мне неизвестны причины, почему мы не проявили осторожности. Между немецким и австро-венгерским правительствами состоялось, правда, соглашение в Вене в середине августа 1916 года. Вскоре после этого соглашения должно было последовать объявление Польши самостоятельным государством, с наследственной монархией и конституционным правлением. Эту сделку хотели смягчить для нас, немцев, тем, что обе договаривающиеся стороны обязались не отдавать новому польскому государству тех частей, которые когда-то были польскими, и что Германии предоставлялось высшее командование над будущей польской армией. Обе уступки я считал утопией.
Публичное объявление этого совершенно изменило бы политические отношения в тылу нашего восточного фронта. Мой предшественник вследствие этого с полным основанием сразу протестовал против объявления. Его Величество император склонился к решению в пользу мнения генерала фон Фалькенгейма. Но для всякого, кто знал положение в Дунайской монархии, было ясно, что соглашение в Вене не останется тайной. Было, конечно, возможно официально задержать на некоторое время его опубликование, но скрыть его совершенно — было невозможно. В самом деле уже в конце августа оно стало известно всем. Когда я был назначен главнокомандующим, я был поставлен перед совершившимся уже фактом. Вскоре после этого генерал-губернатор Варшавы потребовал от нашего правительства немедленного объявления Польши королевством. Он представил нам дилемму: с одной стороны, осложнения внутри страны, с другой — перспектива усиления боевых сил польскими частями, которые могли составить весной 1917 года при добровольном вступлении 5 дивизий, а при введении всеобщей воинской повинности — 1 миллион человек. Хотя у меня и сложилось неблагоприятное мнение об участии в 1914 и 1915 гг. польского населения в войне против России, но генерал-губернатор должен был знать дело лучше. Он знаком был с развитием внутренних политических отношений завоеванной страны с 1915 г. и был убежден, что духовенство деятельно поддержит нас при наборе солдат. Как я мог взять на себя такую ответственность и отклонить эту определенную помощь? Однако раз я решился принять ее, то нельзя было терять времени, чтобы к началу будущих весенних боев мы могли поставить на передовые линии сносно сформированные части. В случае победы Германия могла бы после заключения мира заняться польским вопросом.
Тут мы наткнулись, к моему удивлению, на противодействие правительства. Оно в это время нашло ходы для переговоров о сепаратном мире с Россией и считало опасным объявление независимости Польши, так как это могло скомпрометировать нас в глазах русского царя. Таким образом, создалось противоречие между военным и политическим положениями. Надежды на сепаратный мир с Россией рассеялись, и в первых числах ноября был все же опубликован манифест, а начатая после того вербовка польских добровольцев окончилась безрезультатно. Призыв к набору не только не нашел поддержки среди духовенства, но вызвал со стороны его открытое противодействие.
Сразу после объявления манифеста, снова обнаружились противоречия между интересами Австрии и Германии в польском вопросе. Наши союзники все откровеннее стремились к объединению Польши с Галицией под их руководящим влиянием. Я должен был выступить против этих стремлений.
В сущности, все эти вопросы могли быть разрешены только с исходом войны. Я поэтому очень жалел, что мы во время войны уделили им так много внимания. Впрочем, я должен подчеркнуть, что никогда трения, возникавшие между нами и союзниками на политической почве, не влияли на наши взаимные военные отношения. Роль, подобную Польше в наших отношениях с Австро-Венгрией, играла Добруджа в наших политических и военных отношениях с Болгарией. В вопросе о Добрудже речь шла в итоге о том, получит ли Болгария железную дорогу через Черновода — Констанца, если в будущем неограниченно завладеет этой страной. Если бы это случилось, то она завладела бы важнейшей и ближайшей дорогой между средней Европой и Ближним Востоком. Болгария, конечно, воспользовалась благоприятным моментом и получила во время войны наше согласие на это. С другой стороны, Турция, ближайшим образом заинтересованная в этом, просила нашего политического заступничества против этих болгарских притязаний. Мы дали ей эту поддержку. Таким образом, под военной маской возникла маленькая политическая война, длившаяся около года: договор между нами и Болгарией устанавливал в случае поражения Румынии возвращение нашим союзникам потерянных в 1912 г. южных частей Добруджи, а также улучшение тамошней границы. Но в договоре ни слова не говорилось о предоставлении Болгарии всей Румынской провинции. Основываясь на этом договоре, мы после окончания румынского похода немедленно передали болгарскому правительству часть южной Добруджи. В средней же Добрудже с согласия всех наших союзников мы немедленно установили управление. Оно действовало на основании особого условия и в хозяйственном отношении руководилось почти исключительно пользой Болгарии. Северная Добруджа была занята 3-й болгарской армией, которая вела там свои операции. Казалось, что отношения внешним образом хорошо урегулированы. Но такое положение продолжалось недолго. Вызов был брошен болгарским мини- стром-президентом. Еще до окончания румынского похода, министр бросил лозунг возвращения Болгарии всей Добруджи и указал на немецкое высшее командование как на противодействующее этому стремлению. Отсюда возникло сильное движение против нас. Царь Фердинанд сначала был не согласен с действиями своего правительства, но потом ему пришлось уступить под давлением возникшего волнения. Точно так же и болгарское высшее командование не вмешивалось сначала. Оно действительно видело опасность в том, что к сильным и разнообразным политическим волнениям в армии присоединялся еще новый повод.
Но вскоре, однако, и генерал Исков перестал оказывать противодействие давлению министра-президента. Возникло всеобщее политическое возмущение против немецкого высшего командования; оно велось главным образом безответственными агитаторами, не обращавшими ни малейшего внимания на существующие союзные отношения. Та настойчивость, с какою болгарские круги добивались достижения этой цели, лучше бы пригодилась на войне для общих целей. При этих обстоятельствах обнаружились последствия вредной стороны наших союзных договоров. При заключении нашего союза мы в свое время дали широкие обещания Болгарии увеличить ее территорию и присоединить к ней прежние области — обещания, которые мы могли выполнить только в случае полной победы. Болгария, однако, не удовлетворилась этими обещаниями. Она беспрерывно увеличивала свои претензии, совершенно не задумываясь, может ли она как маленькое государство в политическом и хозяйственном отношении справиться с новыми задачами, которые поставит перед ней увеличение территории.
Такая жадность вызывала и непосредственную военную опасность. Я уже раньше указывал на то, какое большое военное преимущество получилось бы в том случае, если бы осенью 1916 г. мы перенесли оборону с македонского фронта на западное крыло до области Прилепа. Достаточно было одного нашего намека, чтобы вызвать во всех политических кругах Болгарии тяжелое раздумье. Сразу стали опасаться, что нельзя уже будет претендовать на области, очищенные от войск. Готовы были принести в жертву целую армию, чтобы не быть в ответе пред страной за отдачу «староболгарского города Охриды». Мы потом увидели, куда нас завели большие уступки Болгарии. Обсуждение всех этих бесконечных политических вопросов принесло мне одно недовольство и усилило во мне отрицательное отношение к политике.
Совершенно другого содержания был договор с Турцией. Перед ее правительством мы обязались только сохранить ее довоенную территорию. Но Турция в течение первых двух лет войны потеряла значительную часть своей азиатской пограничной области. Наши союзные обязательства тем самым были сильно отягощены. Эти неблагоприятные условия могли оказать серьезное влияние на ведение войны. Турецкое правительство могло бы предъявить нам в этом направлении требования, от исполнения которых мы не могли бы отказаться из политических соображений. В этом отношении особое значение для нас имело высокое мнение Энвер-паши об общих руководителях войны и их взглядах. Политические мнения и других турецких властителей были пока порукой, что турецкие потери не слишком обременят наш военный счет. Нам все-таки было обещано, что турецкое правительство в случае возникновения мирных переговоров не станет настаивать на букве нашего договора, если, конечно, будет найдена формула, которая охранит престиж теперешнего правительства. Для нашей политики и для нашего командования было, следовательно, существенной задачей поддержать тогдашнее турецкое правительство. Энверу и Талаат- паше не легко нашлись бы заместители, которые оказывали бы нам такое полное и такое верное содействие. Это, конечно, не могло нам мешать противодействовать тем политическим течениям в Турции, которые вредно влияли на военные задачи страны в рамках общей войны. Я могу сослаться при этом на мои замечания по поводу движения панисламизма. Оно грозило увлечь Турцию на ложный военный путь. После революции в России панисламизм стремился распространиться в направлении к Кавказу. Он стремился даже в Закавказье и наконец затерялся в больших пространствах центральной Азии, куда проник в фантастическом желании присоединить тамошних единоверцев к оттоманскому государству.
Ясно, что мы не могли оказать военную поддержку этой восточной политической фантазии; ясно также, что мы требовали поворота от этих широких планов к военной действительности. Наши старания, однако, не увенчались успехом. Гораздо труднее, конечно, было влиять на внутреннюю политику этого государства. И все-таки мы не могли не сделать этой попытки.