ми. Над лесом и рекой снова воцарилась тишина, мирная тишина, которую нарушали только проснувшиеся птицы. Где–то под обрывом заквакала лягушка.
— А может, он жив? — Вовка посмотрел на своих приятелей, и каждый понял, о ком тот говорит.
— Или ранен, а мы тут с удочками возимся, — сказал Петрусь. — Побежали! Он опустился около Гнилого болота. Бежим!
— Нас в школе учили раны перевязывать, — на ходу говорил Вовка.
— Но у нас нет бинтов, — возразил Петрусь.
— Рубашки разорвем, — сказал Вовка, — главное, кровь остановить. Потом врача приведем.
— А в нашей деревне есть амбулатория, и фельдшер дядя Феодосий недавно служил в армии, — добавил Петрусь. — Он раны хорошо лечит.
Солнце уже сильно припекало, когда ребята добрались до Гнилого болота. Поросшая кустами темно–бурая жижа, на поверхности которой торчали зеленые бархатные кочки, тянулась на несколько километров. Ребята пошли по краю, пристально вглядываясь и прислушиваясь.
Но летчика нигде не было.
От быстрой ходьбы, от всего пережитого за это утро ребята устали.
Когда присели отдохнуть на кочке, Вовка сказал:
— Мы не так ищем. Надо разойтись шагов на двадцать друг от друга и двигаться цепью. А мы вместе топаем. Так и за месяц не найдешь.
Петрусь молча ковырял палкой землю, а Санька оживился, ему понравилось предложение Вовки.
— Верно, Вовка! Айда сейчас в деревню!
— Это зачем?
— За ребятами! Тогда мы сразу отыщем летчика.
Как они раньше не додумались? Мальчики побежали напрямик через лес. Петрусь радостно засвистел. Вовка тоже попытался свистнуть, но звук получился слабый.
Вдруг издалека донесся чей–то ответный свист. Ребята переглянулись. Петрусь, заложив два пальца в рот, оглушил лес пронзительным, прерывистым переливом.
В ответ зазвучал такой же пересвист.
— Свои! — определил Петрусь и поспешил на звук. — Они там, на дороге.
Скоро ребята выбрались на лесную узкую дорогу, со свежими вмятинами от колес.
И тут с криком «Ура!», ломая ветви пушистых елок, на них кинулись двое подростков.
— Сдавайтесь! — кричал тот, что был повыше, наставляя палку, как ружье.
Это были ребята из соседнего села. Большого звали Антошка Корноухий, он учился с Петрусем в одном классе, а меньший, Борька, — его брат.
— А я тебя, Петрусь, сразу распознал, по свисту, — сказал Антошка, опуская палку.
— Вы не видели летчика? — спросил Вовка. — Он спустился на парашюте. Тут в небе воздушный бой шел.
— Летчика? — переспросил Антошка и насмешливо скривил рот. — Опоздали! Дядя Степан нашел его на той стороне болота и отвез на председательской тачанке в больницу. У летчика был орден. Дядя Степан сказал, что он сильно ранен, может не выжить.
Вовка взглянул на Петруся. Жаль, что опоздали…
— Ну, как ваша деревня? — поинтересовался Антошка.
— А что? — спокойно спросил Вовка.
— Как что?
Антошка уставился на Вовку, потом перевел взгляд на удивленные лица Петруся и Саньки.
— Да вы что, с луны свалились?
— А что? — ответил Санька. — Мы рыбачили.
— Эх вы, тюри–растюри, рыбаки лопоухие! Деревню вашу по–настоящему бомбили… Мы вот с Борькой бежим посмотреть… А вы рыбачили!..
Ребята, не мигая, смотрели на Антошку: не врет ли он? Потом, убедившись, что тот говорит правду, молча повернули и со всех ног помчались в деревню. Антошка с братом кинулись их догонять.
Лес кончился. За зеленым полем ржи на гребне покатого холма начиналась деревня. Ребята остановились, испуганно всматриваясь. Никаких следов разрушения. Дома стояли целехонькие, белая церковь поднималась к небу желтым куполом, похожим на луковицу, красное кирпичное здание школы спокойно смотрело темными окнами на село, а над двухэтажным побеленным домом правления колхоза развевался на ветру вылинявший красный флаг.
— Никакого пожара нету, — разочарованно произнес Борька. — А мы, дураки, бежали!
— Значит, набрехала тетка Супониха. — Антошка дернул брата за рукав. — Пошли назад. Лучше сходим в урочище, посмотрим сбитый вражеский самолет.
У Вовки загорелись глаза.
— Пошли и мы с ними!
Он никогда еще не видел вблизи настоящего фашистского самолета с черными крестами на крыльях. Петрусь и Санька тут же согласились на такое заманчивое предложение.
Но не успели мальчишки сделать нескольких шагов, как послышалось конское ржанье и стук копыт. Кто–то скакал по лесной дороге.
Ребята посторонились. Из–за поворота вылетела двуколка. В ней, держа вожжи, сидел усатый мужчина в серой ситцевой рубахе и потрепанной военной фуражке. Петрусь толкнул Саньку в бок:
— Батька твой!
Вовка сразу узнал дядю Семена, брата своего отца. Было видно, что дядя Семен чем–то встревожен. Он круто остановил двуколку, конь, запрокидывая голову и кусая удила, недовольно заржал.
— Где шляетесь, сорванцы?! — крикнул Дядя Семен, обращаясь к сыну и племяннику. — Матери с ума сходят, а вас нет и нет! Всю речку изъездили за вами, шельмецами.
— Мы, батя, рыбачили, — поспешил оправдаться Санька.
— Нашли время! — Отец указал кнутовищем на место рядом с собой. — А ну, живее!
Санька, Вовка и Петрусь взобрались на двуколку. Троим было тесно, и Петрусь сел внизу, у ног, держась за передок. Дядя Семен взмахнул кнутом.
— Но-о! Пошел!
ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой Вовка попадает под бомбежку
Вовка давно мечтал о приключениях и подвигах. Но ему и во сне не снилось и в самых дерзких мечтах не виделось тех приключений, которые выпадут на его долю. Мог ли он знать, что уезжает из Москвы не в деревню к бабушке Пелагее, а на фронт, не на каникулы, а на войну, что придется ему бродить по тылам врага, сражаться с гитлеровцами, быть разведчиком в партизанском отряде…
…Весь день Вовка вместе с ватагой мальчишек ошалело носился по деревне. Они успевали всюду. До боли в ладонях аплодировали на митинге, толпились у крыльца правления колхоза, где собрались на партийное собрание коммунисты, бежали по пыльному тракту за тремя грузовиками, на которых уезжали в районный центр добровольцы и призывники.
К вечеру деревню облетела тревожная весть: немецкие танки, прорвав оборону наших войск севернее Бреста, движутся к Минску. Говорили, что если их не остановят, то через день–два деревня будет отрезана и окажется в тылу врага…
Из райцентра прискакал на взмыленном коне посыльный и передал пакет председателю колхоза. Через несколько минут сторож дед Архип уже бил молотком по подвешенному железнодорожному буферу, сзывая односельчан. Собрание на этот раз было кратким. Вовка с Санькой влезли на дерево, чтобы лучше видеть и слышать. Новое незнакомое слово «эвакуация» сразу насторожило мальчиков.
— Что это? — спросил шепотом Санька. — Отступление?
— Эвакуация — это организованный отход, — пояснил Вовка.
— Ага, понятно.
Из лесу раньше времени пригнали колхозное стадо. Женщины торопливо доили коров. К свиноферме подкатили два грузовика, на них стали грузить свиней. Животные визжали, упирались. На краю деревни стояли молотилки, сеялки, веялки, туда же привезли и комбайн. Санькин отец в рубашке с засученными по локти рукавами плескал на них из ведра керосином, а хмурый председатель ходил следом и поджигал. Языки пламени сразу охватывали машины, и черный дым поднимался столбом к небу.
Мальчишки, притихнув, толпились возле огромных костров.
— Вовка! Вовка!
Рядом стояла соседская девчонка Поля, которую ребята дразнили «Полька–полячка, старая гордячка».
— Вовка, иди скорее домой! Тебя мамка кличет!
Вовка поморщился: всегда так. Как что–нибудь интересное, так зовут домой.
…В избе творилось что–то невообразимое. Дверцы шкафа распахнуты, сундук открыт, на полу два больших узла, а третий торопливо связывала бабушка Пелагея. Темный с белыми крапинками платок почти сполз на шею, открыв седые взлохмаченные волосы. Глаза у бабушки красные, заплаканные.
Вовкина мать торопливо укладывала вещи в желтый кожаный чемодан. Рядом с грузной бабушкой Пелагеей Вовкина мать, одетая в серую спортивную куртку и узкие синие бриджи, казалась хрупкой и маленькой. Но Вовка знал, что его мама сильная и ловкая. Дома, в Москве, на стене висят три диплома и одна грамота. Весной этого года Вовка сам видел, как проходили на стадионе соревнования, как его мать быстрее всех пробежала два круга и первой коснулась финишной ленточки. Ее тогда поздравляли, играл оркестр, весь стадион аплодировал, а генерал вручил грамоту и часики. Эти маленькие часики и сейчас на маминой руке.
Вовка смотрел на мать и не узнавал ее. Обычно веселая и энергичная, сейчас она была хмурой и озабоченной, в глазах появился какой–то странный лихорадочный блеск.
Неосознанная тревога, ожидание чего–то страшного и непоправимого передалось и ему. Там, на улице, события захватывали Вовку, война казалась огромной увлекательной игрой, в которой принимают участие взрослые. А тут, в избе, война смотрела на Вовку заплаканными глазами бабушки и горем матери.
— Вовочка, не теряй время, собирай свои книги и вещи, — тихо сказала мать. — Мы уезжаем.
Она не ругала его, хотя Вовка, откровенно говоря, ждал взбучки, и не уговаривала. Она просто просила.
— Бабушка тоже с нами?
— Я ей говорю, что надо уезжать. А она упрямится. У нас места не хватит, что ли? Или хуже будет, чем здесь.
— Катерина! Нечего меня уговаривать, — прикрикнула бабушка, вытирая ладонью глаза. — В гражданскую войну никуда не уезжала из своего угла, а теперь тем более. На кого избу новую оставлю? Кто за коровами смотреть будет? Не уговаривай. Спасибо за заботу. Но я уж тут останусь.
— А если фашисты узнают, что вы мать красного командира? Думаете, они с вами цацкаться станут?
— Нужна я им, старая. Какой от меня прок. — Бабушка вздохнула. — Мир не без добрых людей, а чему быть, того не миновать.
Тяжело ступая, бабушка ушла в кухню, и в открытую дверь Вовка увидел, как она в большую плетеную корзину укладывала куски сала, банку с вареньем, кружок сливочного масла, домашнюю колбасу, вареные яички, хлеб.