– Ну, плыви сюда, – сказал Степанов. – Я не могу до тебя дотянуться. Там глубоко, у меня вода зальет сапоги. Плыви же, не бойся.
И Вожак подплыл к Степанову, и тот разрезал сеть, и лапы Вожака стали свободны, и он потерся головой о руку Степанова: он ведь помнил, как нравится человеку, когда прирученная птица трется о руку.
– Лети, – сказал Степанов.
Вожаку понравилось, что глаза у охотника были круглые, как у птицы. «Он даже чем-то похож на нас лицом, – неожиданно добро подумал Вожак. – Почему их надо ненавидеть больше полярных сов? Или лисиц? Лисица ведь никогда не выпустит, если попадешься ей в когти».
Где-то вдали грохнул выстрел. Вожак посмотрел на север: в зыбком небе угадывалось появление нового солнца.
«Им пора стрелять, а нам – лететь», – подумал он и, погладив еще раз головой руку охотника, взмыл в небо.
Вожак вел своих гусей на север, и смотрел на другие стаи, и узнавал своих старых знакомых. Он весело здоровался с ними (он ненавидел важность, которую напускали на себя некоторые птицы, став вожаками), он шутил и смеялся, рассказывая о своем перелете, но он видел при этом, что в стае Улыбчивого нет Большого и Раннего, он заметил, как грустен Ревнивый, потерявший Дурочку, Глазастого и Криволапого, он не слышал зычного голоса Кривого, потому что тот потерял семерых из стаи, но, думал Вожак, в конце концов, каждый перелет – это борьба, а без борьбы нет жизни.
«Ничего, – думал он, – ничего… Скоро появятся птенцы, много птенцов, и они научатся летать, и мы поведем их в Африку, и передадим им все то, что нам передавали вожаки, и нас будет много, и летать мы будем весело и смело, потому что жизнь неистребима, как это небо в сполохах белого сияния, и как это холодное прекрасное море, и как люди, которые не только скрадывают и стреляют нас, но которые, оказывается, могут разрезать сети и дать свободу… Что ж… Я не против. Пусть борьба. Ничего. В борьбе гибнут только слабые и трусы. Победит смелый. Ничего…»