— Детство вспомню свое, — в предвкушении заезда веселился Валька, уминая уже четвертый бутерброд. Я поспешно пододвинул к себе тарелку и ухватил предпоследний. Глядишь, так и остальные слопает. — Это же одно из самых ярких воспоминаний: длинные колонны разномастных автобусов с надписью «Дети», весь транспорт беспрекословно уступает дорогу…
— А сколько путевка стоила, не в курсе? — полюбопытствовал я ради интереса, с наслаждением уминая булку с маслом. Да это ничуть не хуже любимых мною панкейков из пекарни. И черный чай в граненом стакане, пожалуй, даже будет повкуснее моего любимого молочного улуна по тысяче рублей за унцию.
— Не знаю, — равнодушно ответил Валька. У меня родители на разных предприятиях работали, я же тебе рассказывал. Пять лет на одном, три-четыре года — на другом. И отец, и мать. И почти у каждого завода был свой пионерлагерь. Я часто на две смены просился, настолько не хотелось у бабушки в деревне торчать. Ты же знаешь, как я грядки ненавижу. Думаю, родители были довольны, что могут летом отдохнуть от своих чад. Насчет путевки — ну вроде большую часть стоимости оплачивал профсоюз предприятия, куда платили взносы. Поэтому родители мои платили сравнительно небольшие деньги. Мне как-то такие тонкости были до лампочки, я же ребенком был. Вот когда своих буду отправлять, тогда и заморочусь.
— Значит, смен было три? — продолжал я расспросы. Мне все было интересно.
— Ну да, — пожал плечами Валька, вытерев губы после завтрака. — Ух и наелся я… Прости, друг, увлекся, тебе почти ничего не оставил. Давай так: за ужином все бутеры твои?
— Ладно, ладно, — нетерпеливо перебил его я. — Ты про лагерь рассказывай. Обойдусь без бутеров.
— Ну смотри, — Валька по привычке хотел было откинуться на спинку стула, чтобы пошатать ее, но забыл, что сидит на табуретке, и чуть не рухнул наземь. — Да, три смены, по три недели каждая. Первая смена начиналась в первых числах июня. Перед началом смены идешь на медосмотр, если все хорошо, получаешь путевку — раскладушка такая цветная, напечатанная. Там возраст, рост, вес, особые отметки вроде аллергии — ну не суть, в общем. Вещей немного надо было. Берешь кеды, кроссовки, треники, мыло, зубную пасту щетки, полотенце банное, мочалку… Я еще книги брал, фантастику. А, забыл ещё — кеды или кроссовки. Я еще конфеты с пряниками брал — с чаем попить, ну и так сказать, для установления дружеских контактов с населением. Ты чем-нибудь поделишься, с тобой чем-нибудь поделятся — ну и завязывается общение. Один раз какой-то парнишка чуть ли не ящик черешни с собой привез — хотел со всеми подружиться и щедро всех угощал. А пацаны ленивые же — мыть эту черешню никто не стал. Ну и вышло через день, как в фильме «Добро пожаловать или посторонним вход воспрещён». Смотрел?
Я сделал вид, что понял, о чем говорит Валька. Про фильм этот я слышал, но посмотреть его, к сожалению, так и не удосужился. Надо будет глянуть, как вернусь. Обязательно. Я украдкой открыл блокнот, который носил с собой в кармане, и тщательно записал название фильма, чтобы не забыть.
— Приезжаешь, в общем, при полном параде: рубашка, галстук, брюки, — приятель дальше продолжал предаваться воспоминаниям. — На чемодан бумажку клеишь — имя, фамилия и отряд. Первый — самый старший, почти выпускники школы. Второй — девятый класс, ну и так далее, по убывающей. Иногда десять отрядов бывает, по числу классов школы, иногда больше, иногда меньше — тут уж как повезет.
— А сколько человек в отряде? — я пытался как следует запомнить все, что говорит Валька.
— Может быть двадцать, может — тридцать и больше… — пожал плечами приятель. — В каждом отряде вожатый и воспитатель. Воспитатель — он вроде как постарше и больше полномочий имеет. Вот Кирюха, который с нами приехал, — он уже воспитатель.
— Подружился с кем-нибудь?
— Да конечно! Только сам знаешь, как это бывает: дружишь, пока смена не закончится. Потом с теми, кто понравился, контактами обменялись, пару раз созвонились-списались, да и забыли. Один раз в парке Горького с каким-то парнишкой случайно встретились, поздоровались, обменялись парой фраз — и все. Лагерная дружба недолговечна. А ты с пацанами из армии общаешься?
— Так, кое-с-кем, — уклончиво ответил я. — Я же только дембельнулся, ни по кому еще не успел соскучиться.
— Знаешь, а я больше всего не сам отдых запомнил, а поездку: едет целая колонна автобусов, пять или десять штук, мы песни поем, ну пионерские — «У дороги чибис, у дороги чибис»… А впереди машина ГАИ идет. Такие колонны повсюду летом были. Я когда их видел уже студентом, все время лагерь вспоминал. Нам, кстати, повезло с тобой: туалет есть, вода горячая есть. Баню раз в неделю обещали топить. Я как-то жил в корпусах, где удобства все на улице. А когда поехал в первый раз, мы вообще в палатках жили.
— А тихий час был? — мое любопытство все не утихало.
— Конечно! — удивился Валька. — Только мы там, естественно, не спали. Только самая малышня спала. Анекдоты травили, байки всякие, кто постарше — даже самогонку у местных умудрялся доставать. Но это уже в самую мою последнюю поездку пионером. За нами особо не следили. Вот в других лагерях, говорят, было жестко. Я перед тем, как тебя сегодня увидел, с пареньком одним трещал. Он в детстве в Бердянске отдыхал, на Азовском море, в лагере КГБ СССР. У них там все вожатые были курсантами спецшколы КГБ. Однажды они из-за мелочи какой-то сцепились с другим пацаном во время тихого часа. Вожатый заметил, вывел их на улицу и заставил пятьдесят метров по-пластунски ползти, в одних трусах. А там елки росли, вся земля в колючках. Говорит, после этого больше тихий час никто не нарушал: или спали, или читали. Еще там могли заставить отжимания по нарастающей делать.
— Это как? — опять уточнил я. Романтика лагерной жизни начала открываться для меня с другой, мрачной стороны, и я даже слегка забеспокоился.
— Вожатый берет ботинок, — кладет посреди платы. Ты отжимаешься один раз, встаешь. Потом обходишь круг вокруг ботинка, отжимаешься два раза, встаешь, обходишь два круга, отжимаешься три раза, встаешь, ну и так далее. Кирюха говорит, что один раз после такого проделанного упражнения он упал на кровать и тут же заснул, как убитый. Зато неплохая была подготовка к службе в воздушно-десантных войсках!
— И на зарядку ты ходил?
— Ну если бы не ходил, наверное, тоже отжиматься бы заставили, — рассмеялся Валька. — Распорядок для всех одинаковый. Рано не будили — трубный глас около девяти утра раздавался. Горниста не было — пластинку запускали с сигналом «Подъем». Я к зарядке ровно относился, но были и те, кто ее ненавидел просто. Многие даже сбегали. Отлавливали и ругали перед строем. Я этого никогда не понимал: смысл сбегать, если все равно поймают? Да мне как-то не влом было пять минут руками помахать, да поприседать. У вас в армии, небось, нагрузки посерьезнее.
— Да уж, — снова обтекаемо ответил я. Про армию я не знал ровным счетом ничего. Эх, в который раз я уже убеждаюсь, что надо было внимательнее слушать отца, когда он травил армейские байки со своими сослуживцами, изредка заходившими к нам в гости, когда я был ребенком. Надо бы разобрать сегодня рюкзак, который я привез с собой. Может, хоть он прольет свет на мою армейскую службу и на то, каким чудом я опять сюда попал. На худой конец там наверняка найдется еще хотя бы несколько вещей. Вечером, скорее всего, похолодает, и в одной форме я запросто могу замерзнуть. Да и ночью сегодня было совсем не жарко. Теплый свитер и шерстяные носки меня очень бы даже выручили. Но в данный момент меня больше всего интересовал Валькин рассказ.
— После зарядки умывались, кровати убирали. Потом что-то вроде уборки территории было. Убираться, естественно, все ненавидели так же, как и зарядку. В основном фантики от конфет собирали. Делать это, естественно, никто не любил. Кстати, насчет уборки: ты книгу «Пираты неизвестного моря» Альберта Иванова читал?
— Я? Нет.
— Ах, да! Я же забыл: ты у нас все больше по науке да фантастике, — рассмеялся Валька. — И в этот раз, наверное, полный рюкзак книжек своих привез? То-то я смотрю, он у тебя тяжеленный! Ты почитай на досуге, книжка интересная!
— Наверное, — согласился я, снова съехав с темы и опять поторопил приятеля, — рассказывай.
— Ну, в общем, там про то, как пионеры никак не хотели территорию убирать. Директор думал, думал: как же их простимулировать? И придумал вот что: нашел на земле обгорелую спичку и устроил соревнование — кто больше обгорелых спичек обнаружит? Там вроде и приз какой-то достойный полагался. Победить должен был тот отряд, кто насобирает больше спичек.
— И что?
— Топор через плечо, вот что! Ты слушай и не перебивай! В общем, пионеры одного из отрядов постарше проявили пионерскую смекалку и смотались в ближайшую деревню, в сельмаг. А в сельмаге что? Одни спички да макароны. Так вот, они на рубль купили сто коробков спичек, быстренько превратили их в горелые и сдали оторопевшему директору лагеря шесть тысяч горелых спичек.
— И что, победили?
— А вот сам прочитаешь и мне расскажешь! — хлопнул меня Валька по плечу. — Видишь, колонна идет? Пошли встречать юных строителей коммунизма!
Глава 6
В предвкушении событий я зашагал вслед за приятелем к дороге. Через несколько минут к лагерю подъехала колонна из нескольких автобусов, из которых посыпались десятки совершенно одинаково одетых фигурок школьников с чемоданами. Поднялся жуткий гвалт, в котором я едва мог расслышать, что говорит Валька рядом. Пионеры вылезали из автобусов, потягивались (видимо, тоже спали всю дорогу, придавив лбом стекло, как мой закадычный товарищ), прощались с обеспокоенными расставанием родственниками.
— Ванечка, хорошо кушай, обязательно, и носик не забывай вытирать, у тебя хронический ринит! — напутствовала какая-то женщина, судя по виду, бабушка, своего внука — рослого парня лет тринадцати. Парень, по всей видимости, и так кушал хорошо — его бока переваливались через ремень брюк, а ряха, наверное, с трудом поместилась бы в крохотное зеркальце, которое висело в комнате вожатых. — Подожди, у тебя грязь на щеке.